Он направляет меня к балкону, нависающему над ареной, где над помостом господствуют два обсидиановых трона. Тот, что больше, — зазубренная, утыканная шипами чудовищность, будто вырезанная из живой тени. Другой лишен орнаментов своего собрата, но не менее внушителен.

Алексиос вольно раскидывается в бо́льшем кресле.

— Садись.

Оглядываю пустой трон.

— Он на той же высоте, что и твой.

— Избранная Вечного занимает положение равного, даже если я бы предпочел видеть тебя у своих ног, — выражение его лица застывает. — Садись, Бриони.

Могу придумать около сотни вещей, которые предпочла бы, чем торчать рядом с ним, но опускаюсь на трон.

Визг металла раздирает воздух, все поворачиваются к дальнему концу арены, где ржавые ворота с грохотом ползут вверх. Тихий ропот пробегает по толпе.

Я знаю, кого увижу выходящим на убийственный песок. Потому что, разумеется, это будет он.

Эвандер шагает в яму, обнаженный до пояса, подавляющие браслеты поблескивают на его запястьях. Перевязи оружия пересекают торс, обрамляя сияющую кожу и перекатывающиеся мышцы. Крылья раздуваются, широко раскидываясь и ловя свет факелов, пока золотые перья не начинают гореть. Вся эта сила и красота заточены до смертоносного острия.

Не могу дышать от паники, когтями разрывающей горло.

— Вы сказали, что я заплачу его покаяние, — рычу на Алексиоса. — У нас была сделка.

— Это был наш уговор по Хеллевигу. А это касается Сциллари, — он бросает на меня косой взгляд. — Ты ведь знаешь, что наш мир живой, не так ли? Обладает сознанием?

Отвечаю резким кивком, не доверяя голосу.

— Тогда тебе нужно понять, что Волк был достаточно стабилен, чтобы с него сняли поводок, уже много лет. Но это означает быть королем, а не смазливым убийцей, который трахается и дерется, потому что это легче, чем править, — низкий смех. — Сциллари сама выбирает своих монархов. И ей не нравится, когда избранный король оставляет ее дары гнить. Ему нужно показать разгневанному миру, почему он достойнее любого демиса, что желает носить корону.

Смотрю на песок внизу. Бронированные демисы вливаются на арену, магия потрескивает в воздухе, — они готовы убивать.

Толпа кружит вокруг Эвандера, — больше пятидесяти против одного. Оценивают. Выискивают уязвимые места, куда вогнать нож поглубже и провернуть. Но он лишь оскаливает зубы в свирепой усмешке, янтарные глаза светятся.

— Этой ночью браслеты делают бой честным для его соперников, чтобы они могли проявить себя, — продолжает Алексиос. — Демисы думают, что он слаб. Верят, что любовь к тебе сделала его мягким.

У меня пересыхает во рту.

— И ты позволяешь им так думать?

— Я позволяю ему доказать им обратное.

— Если он проиграет? — спрашиваю, боясь ответа.

Алексиос смотрит на меня, лицо холодно. Будто он винит меня в происходящем.

— Тогда Северин, Клинок и я — прикончим его. Потребуются все трое при его уровне силы.

— Вы убьете его? — спрашиваю, желудок сводит спазмом.

— Мир потребует этого. Слабость не может править.

— Но он… — мой голос срывается. — Он не может использовать свою силу. Там, внизу, их слишком много. Он не может…

— Он может, — Алексиос пригвождает меня этим безжалостным, красным взором. — И сделает. Ради тебя.

Затем он поднимает руку…

И демисы атакуют.

Один замахивается массивным боевым молотом, и его ударная часть прочерчивает в воздухе молнии. Эвандер пригибается под потрескивающей дугой и поднимается, нанося удар. Его кинжал сверкает раз. Два. Противник оседает на песок с перерезанным горлом.

Эвандер не останавливается, чтобы насладиться победой. Он уже двигается, вздымаясь навстречу следующей волне атакующих. Полубогиня с обсидиановыми крыльями заставляет тени вздыматься от земли, чтобы схватить его за ноги, но он позволяет тьме поймать себя, используя инерцию, чтобы запустить себя в сальто назад, которое приземляет его позади другого противника. Клинок находит сладкое местечко между пластинами доспехов прежде, чем тот успевает обернуться.

Воздух вокруг третьего демиса мерцает, как марево в жару, прежде чем сгуститься в град стеклянных осколков, что устремляются к Эвандеру. Волк вскидывает крылья, снаряды отскакивают от перьев, со звоном осыпаясь на пол арены. Затем он припадает низко и выбивает колени атакующего.

Дальше становится только кровавее.

Эвандер — свирепая грация. Его ножи поют, пока он закрашивает пески красным. Но на каждого демиса, которого он срезает, находится новый, чтобы занять его место. Удары берут свое, — движения теряют плавность по мере того, как наступает истощение, — без сомнения, ускоренное проклятыми браслетами.

Мой пульс бьется слишком быстро. Едва могу сосредоточиться на бое внизу. Тем временем Алексиос сидит рядом со мной и просто… наблюдает. Бесстрастно.

— Он когда-нибудь говорил тебе, почему мы зовем его Волком? — голос Алексиоса просачивается сквозь шум в ушах. Мягкий. Почти нежный. Интересно, не пытается ли он меня отвлечь.

Сглатываю, прежде чем ответить.

— Он сказал, что заработал это имя.

— О, бесспорно. До войны он был хорошим принцем. Ученым. Унаследовал от матери любовь к книгам и искусству. Но это было до того, как люди научили мой род, что корона — отличная растопка, а сердце бога — деликатес, который нужно поглотить.

Влажный, мясистый удар возвращает мое внимание обратно в яму. Толпа ревет, когда Эвандер укладывает еще пятерых демисов в стремительной последовательности. Он безжалостен. Кровь покрывает доспехи и голую кожу. Бог Битвы за работой.

— В уроке истории есть какой-то смысл? — ровно спрашиваю я. — Или это просто очередной повод послушать собственный голос?

— Я был там, когда Волк заработал свое имя. В битве при Суль’ахане.

Моя кровь превращается в лед.

Каждый ребенок в Вартене знает Суль’ахан. Как лусинийский легион стоял против сцилларийского воинства в Речных Землях. Барды никогда не сходились в мелких деталях, но все истории заканчиваются одинаково — рекой Вартос, окрашенной красным, и телами, наваленными так высоко, что заслоняли солнце.

Алексиос наклоняет голову, раздумывая.

— Пять тысяч человеческих солдат, и Эвандер даже не потянулся за оружием. Он вошел в эти поля смерти и разорвал их голыми руками и зубами, как зверь. Но такова война, не так ли? Сдери цивилизацию, и мы все — просто твари в слишком тесной коже. Единственное, что стоит между тобой и Пустотой, — то, как громко ты можешь выть, как глубоко можешь вцепиться и как свирепо можешь кусаться.

Не могу отвести взгляд от арены.

Демис, владеющий двумя мечами, прижимает Эвандера к стене. Но вместо того, чтобы отступить, он пробегает три шага вверх по вертикальной поверхности, прежде чем запустить себя над головой противника, — крылья раскрываются. Маховые перья прорезают шею врага.

Пески теперь красные. Трупов так много, что ему приходится наступать на тела.

— После битвы, — произносит Алексиос, — я нашел его скорчившимся над выпотрошенным солдатом, грызущим горло бедного ублюдка. Его звали Всполох когда-то, он тебе говорил? Сильное имя для сильного принца, который может управлять жаром и подчинять свет своей волей. Но это было другое время. Более милосердное.

Будто желая доказать его правоту, Эвандер разворачивается и вонзает меч в живот демиса.

Вижу, как его защита опускается на долю секунды — то, как его противник разворачивается, вынуждая Эвандера открыть бок. Слышу влажный хруст, когда кинжал достигает цели.

Вскакиваю на ноги. Но прежде чем успеваю сделать шаг, Алексиос втягивает меня обратно, прижимая к своей груди.

— Смотри, — шипит он мне в ухо. — Смотри, как он бьется за тебя и истекает кровью. На те извращения, что он совершит во славу твоего имени. Вот что остается, когда сдираешь с Бога цивилизованность, маленькая жертва. Мы убиваем ради наших Избранных. Устраиваем бойню за то, что принадлежит нам.

Эвандер разворачивается и вонзает свой клинок в горло последнего демиса.