Эта девушка — абсолютная угроза.

— Хватит дразнить. Обопрись на меня и дай поработать.

Она зарывается носом в изгиб моего плеча.

Прижимаюсь щекой к ее волосам и просто… дышу. Спокойно и ровно. До моей силы труднее дотянуться. Оковы задушили ее до тлеющих углей, но я всё еще чувствую искру. Требуется больше сосредоточения, чтобы раздуть ее выше, горячее, превратить во что-то, что могу использовать.

Огонь опаляет меня первым же всплеском, который направляю в Бриони. Стискиваю зубы сквозь эту волну и заталкиваю боль глубоко вниз. С этим можно разобраться позже, когда Бриони уже не будет рассчитывать на меня.

В конце концов, что значит еще один удар хлыстом ради моей Избранной?

Так что затапливаю каждый уголок себя светом и жаром, намерением исцелить, успокоить, доставить удовольствие…

Моя девочка расслабляется, пока я работаю, полностью отдаваясь этому. Впуская меня. Медленно и размеренно питаю своей силой ее вены. Легкие. Тайные затененные места, выдолбленные болью. Провожу жаром и медово-золотым светом по ее ранам в благоговейном прикосновении. Запечатывая рассеченную кожу. Успокаивая ушибы, узнавая форму и текстуру каждого, пока уговариваю его исчезнуть. Облегчая боль.

Вытягиваю еще больше силы из того бездонного колодца внутри меня и позволяю ей погрузиться сквозь слои дермы и гиподермы, убеждая вялую кровь менять путь. Уговаривая расщепленную кость срастись, связки и хрящи — сшиться обратно. Внутреннее кровотечение требует более концентрированного усилия.

Моя магия затапливает связь. Поглаживая, воспламеняя, оставляя за собой дрожащий экстаз. Ее дыхание запинается, когда удовольствие скручивает тело. Каждое покачивание и трение бедер о мой член раздувает огонь, растущий низко в моем животе.

В этом есть свирепая гордость — подтолкнуть ее к этой точке. Дикое торжество в осознании того, что каждая дрожь и стон — из-за меня. Я сделал это. Заставил ее чувствовать.

Бриони запрокидывает голову, когда разбивается на части. Сдавленный крик срывается с ее губ.

— Вот так, — шепчу эти слова ей в висок. — Отдайся этому ради меня.

Видеть ее потерянной в блаженстве, в пламени моей магии, бушующем внутри нее, — этого почти достаточно, чтобы разрушить меня. Самая изысканная пытка.

Я мог бы потеряться в этом. В том, чтобы смотреть на нее и знать, что я единственный, кто дарил ей это наслаждение. Единственный, кто видел выражение лица Бриони Девалиант, когда она кончает.

Проходят минуты, пока она вздрагивает от остаточных волн. Ее теперь исцеленная кожа блестит от пота, позолоченная в угасающем свете огня.

— Не могу поверить, — ее слова слипаются вместе. — Ты утаивал это от меня.

Я ухмыляюсь.

— Предложение всегда было в силе. Не моя вина, что ты никогда его не принимала.

Мягкий выдох смеха.

— И сколько силы поводок Алексиоса обычно позволяет тебе использовать?

— Обычно? Около половины полной силы. Но с этим? — цепи позвякивают, когда я гремлю ими. — Десять процентов, если оценивать щедро.

Ее брови взлетают, глаза широко распахиваются.

— Погоди. Ты хочешь сказать, что этот умопомрачительный оргазм был на десяти процентах?

— Угу. Ты не представляешь, какие вещи я собираюсь с тобой делать, когда у меня будет доступ ко всему.

Желание затапливает связь, горячее и голодное.

— Когда эти цепи спадут, — произносит она, — ты не вылезешь из нашей постели целую неделю. У меня есть планы.

Нашей постели.

Два слова, сказанные так просто. Будто это уже неизбежность — мы, спутанные друг с другом, еще долго после того, как осядет пыль испытания. Неосознанное обещание общего «после».

Что-то сжимается в моей груди — слишком большое, чтобы можно было удержать даже в теле бога. Она нужна мне. Нужно быть внутри.

— Иди, — дергаю подбородком в сторону купальни. — Приведи себя в порядок. А потом вернешься в эту постель и позволишь трахать тебя, пока мы ее не сломаем.

Легкая дрожь пробегает по телу. Бриони соскальзывает с моих колен и босиком идет в смежную комнату, оставляя дверь открытой, — ну конечно. Моя Избранная наслаждается тем, что мучает меня.

Она едва переступает порог, как уже сбрасывает изорванную одежду. Дыхание перехватывает при виде нее. Изящный изгиб талии, ослепительная грудь, длинные ноги. Она поворачивает кран, вода льется, Бриони дарит мне вид этих роскошных ягодиц, и это…

Зрелище, способное поставить бога на колени.

Внезапно понимаю привлекательность поклонения. Базовый, примитивный порыв простереться ниц у ее ног и служить удовольствию, пока она не забудет всё, кроме меня. Моего члена. Моих прикосновений. Моего рта.

Металлические края оков впиваются в запястья, когда сгибаю руки, почти обезумев от висцеральной потребности ощутить всю эту влажную, теплую кожу и предъявить свои права тысячей разных способов. Хочу составить карту ее тела. Выучить каждый шрам, и изъян, и совершенное несовершенство, пока не смогу обвести их по памяти.

В ванне Бриони запрокидывает голову со вздохом, растирая мыло в пену на мочалке и омывая себя экономными движениями. Каким-то образом это делает всё еще хуже — полное отсутствие притворства, от того, с какой неосознанной естественностью она касается себя. Как стирает остатки ночной жестокости, будто не истекла кровью, отдавая за меня часть души во время испытания.

Это, без сомнения, самое прелестное зрелище в обоих мирах.

Глаза Бриони остаются закрытыми, пока она ведет мочалку ниже и уверенными круговыми движениями проскальзывает меж ног.

— Ты смотришь?

— Я наслаждаюсь, — поправляю.

— Есть разница?

— «Смотреть» подразумевает некоторую дистанцию, — смещаюсь напротив изголовья, цепи звякают. — То, что я чувствую к тебе, граничит с религиозным, только мои мысли менее… святые.

Ее фиалковый взгляд находит мой сквозь дымку пара.

— Менее святые. Интересно слышать такое от бога.

— Даже боги могут быть поставлены на колени нужным искушением.

— Вот как? — Она прикусывает губу. — Что нужно, чтобы искусить бога?

Ты, — хочется сказать. — Просто ты, существующая в одной комнате со мной.

Но слова, что выходят наружу, звучат иначе, темнее:

— Прямо сейчас? Вид того, как ты касаешься себя, пока я не могу.

Нежная дрожь прокатывается по ней, но Бриони просто бросает мочалку и начинает ласкать свою киску более твердыми кругами.

— Мне нравится когда ты вот такой. Скованный цепями и отчаянный. Может, я вообще не позволю тебе прикоснуться ко мне.

Подаюсь вперед и натягиваю цепи.

— Делай это жестче. И зажми сосок другой рукой.

Дрожащий вдох, а затем она повинуется, обхватывая грудь и сминая сосок между пальцев.

— Хорошо. Теперь загони пальцы поглубже в свою киску. Покажи мне, как трахаешь себя, когда меня нет рядом, чтобы сделать это за тебя.

Она не отрывает от меня взгляда, погружая два пальца в себя, запрокинув голову и лаская.

Я издаю вздох.

— Ты такая прелестная, когда делаешь это.

Это величайшая пытка — быть вынужденным сидеть здесь и смотреть, как она получает удовольствие, пока я в цепях. Бриони двигается навстречу собственной ладони, медленно и плавно покачивая бедрами. Чувствую эхо нарастающей разрядки сквозь связь, каждую искру жара. И то, как она взбирается выше, стремясь к высвобождению…

— Кончи, — говорю ей, вплетая в голос жалкие остатки силы и толкая их в нее. — Сейчас.

— О, боги, — Бриони задыхается.

Впитываю выражение ее лица: полуоткрытые губы, нежную бороздку меж бровей, пока она выгибается навстречу своей ладони. Ресницы смыкаются, когда она достигает оргазма. Свирепая, дикая гордость взрывается в груди, потому что это всё — только для меня. Она вся моя.

Грудь Бриони вздымается, пока она спускается с вершины. Ее глаза мягкие и затуманенные, когда снова находят мои.

— Иди сюда, — говорю я. — После того, через что Алексиос тебя провел, ты заслуживаешь, чтобы тебе поклонялись как следует. Не утруждайся вытираться.