— Куда уходишь? — я нервно сглотнул, пытаясь выдавить жалкую улыбку. Мой сломанный нос делал эту улыбку похожей на оскал. — Малыш, ну ты чего? У нас же... у нас же все будет хорошо. Я сейчас все решу. Я позвоню маме, мы что-нибудь придумаем...
— Что ты придумаешь, клоун? — она презрительно скривила губы. — У мамы нет ни копейки. Твоя драгоценная женушка сняла все деньги со счетов. Мы нищие.
— Как сняла? — я опешил.
— А вот так! Взяла и сняла! — Настя повысила голос. — Пока ты тут валялся в собственной блевотине и бухал, мама звонила юристу. Хрущевка под арестом. Счета пусты. Машину твою увезли. А теперь еще и хозяин этого клоповника звонил.
Она обвела брезгливым взглядом роскошный пентхаус.
— Сказал, что если до вечера не будет оплаты за месяц, приедут братки и вышвырнут нас в окно.
— Насть, подожди, не руби с плеча! — я пополз к ней на коленях, пытаясь схватить за край пальто. — Я найду деньги! Я перезайму! Дай мне пару дней!
Она брезгливо отдернула ногу, словно я был заразным.
— Не прикасайся ко мне, неудачник! — завизжала она. — Какие деньги?! Кто тебе даст в долг?! Ты банкрот! У тебя уголовное дело висит! Ты думаешь, я буду сидеть и ждать, пока нас вместе с тобой в СИЗО упакуют?!
— Но мы же любим друг друга! — в отчаянии закричал я. — Мы же семья! У нас сын!
Настя громко, истерично рассмеялась. Этот смех бил по ушам больнее, чем кулак Макса.
— Любим?! Да я терпела тебя только из-за денег, Артем! Ты же обещал мне золотые горы! Ты говорил, что мы будем жить как короли! А по факту — ты жил за счет моей сестры! Ты обычный, дешевый альфонс!
Слова били под дых. Каждое слово — как удар ножом.
Я смотрел на нее и не узнавал женщину, ради которой разрушил свой брак. Где та милая, нежная девочка, которая смотрела мне в рот? Где та страсть, которая заставляла меня врать Оксане?
Передо мной стояла расчетливая, жестокая стерва, которая поняла, что кормушка закрылась, и теперь спешила сбежать с тонущего корабля.
— Ты не можешь меня бросить... — прошептал я, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. Жалкие, пьяные слезы бессилия. — Настя, пожалуйста. Мне страшно. Макс... он убьет меня. Вадим меня ищет. Не оставляй меня одного!
Я обхватил руками ее стройную ногу в дорогом сапоге и уткнулся лбом в ее колено.
— Пожалуйста, Настюш. Помоги мне. Давай уедем. Спрячемся.
Данька, увидев, как я ползаю по полу и плачу, испуганно захныкал и спрятался за мать.
Настя с силой выдернула ногу, ударив меня каблуком по бедру.
— Отвали от меня! — зарычала она. — Спасайся сам! Я свою молодость в тюрьме или в бегах губить не собираюсь! Я найду Даньке нормального отца. С деньгами и без судимостей. А ты... ты сгниешь здесь.
Она развернулась, схватила чемодан за ручку и потянула его к выходу.
— Настя! — я попытался подняться, но снова упал. — Настя, стой! Ты не имеешь права! Это мой сын!
Она даже не обернулась.
— Твой сын по документам — неизвестно чей, — бросила она через плечо. — Мы не в браке, Артем. Ты для него никто. И слава богу.
— Мама! — закричал я, как маленький ребенок, потерявший последнюю надежду. — Настя, умоляю!
Дверь хлопнула.
Громкий, глухой звук удара дерева о косяк отрезал меня от остатков моей жизни.
Щелкнул замок. Шаги за дверью стихли.
Тишина.
Абсолютная, мертвая, оглушительная тишина огромного, пустого пентхауса обрушилась на меня, придавливая к полу.
Я остался один.
Я обвел затуманенным взглядом гостиную. Разбросанные игрушки Даньки. Пустые бутылки. Дорогая итальянская мебель, за которую я не расплатился.
Всё это больше не имело смысла.
Я подполз к дивану и прислонился к нему спиной. Вытер кровь с разбитой губы тыльной стороной ладони.
В голове было удивительно пусто. Паника ушла, уступив место черной, бездонной апатии.
Я вспомнил Оксану.
Вспомнил, как она возвращалась со смены, уставшая, пахнущая лекарствами. Как она тихонько проходила на кухню, чтобы не разбудить меня, и готовила ужин. Как она отдавала мне карточку с премией, виновато улыбаясь и прося прощения за то, что не может родить мне ребенка.
Она любила меня. Любила искренне, безусловно. Она была готова терпеть всё ради меня.
А я вытирал об нее ноги. Я спал с ее сестрой, пока она дежурила сутками, чтобы оплатить эту самую квартиру, в которой мы кувыркались. Я смеялся над ней за ее спиной.
А когда ей поставили смертельный диагноз, когда она осталась на улице под дождем, без дома и семьи... я добил ее. Я пытался заставить ее подписать отказные бумаги, угрожая увольнением. Я натравил на нее спецназ, надеясь, что ее арестуют вместе с Максом.
Я предал единственного человека в мире, которому был по-настоящему нужен.
И за это я поплатился всем.
— Прости меня, Ксюша... — прошептал я в пустоту квартиры. — Какая же я мразь.
Слезы катились по моим щекам, смешиваясь с запекшейся кровью.
Я понял, почему Макс так смотрел на меня вчера во дворе. В его глазах было не просто желание убить. В них было презрение. Он смотрел на меня как на таракана, которого противно даже раздавить.
Макс защищал ее. Он всегда защищал то, что считал своим. А я... я только разрушал.
В дверь вдруг громко, настойчиво постучали.
Я вздрогнул.
— Смирнов! Открывай! — раздался из коридора грубый мужской бас. — Это от хозяина квартиры! Время вышло! Открывай, сука, или мы дверь выломаем!
Удары посыпались градом. Дверь задрожала.
Я не шелохнулся.
Пусть ломают. Пусть вышвыривают. Мне некуда идти. У меня нет денег. Меня ищет полиция и бандиты.
Я медленно поднялся на ноги. Колени тряслись, но я заставил себя стоять ровно.
Я прошел на кухню, стараясь не слушать треск ломающегося замка в прихожей. Открыл ящик стола. Достал оттуда ключи, какие-то мелочи.
Мой взгляд упал на большое панорамное окно.
Двенадцатый этаж.
Город внизу жил своей жизнью. Там, внизу, ездили машины, люди спешили по делам, любили, ненавидели, строили планы.
