Она не стала плакать и умолять. Она пошла и ударила нас по самому больному. По кошельку.
— И это еще не все, — голос матери упал до зловещего шепота. — Мне сегодня звонили из банка. Оксанка сняла все деньги со сберегательного счета. Все до копейки! У меня нет ни гроша, Настя! Мне не на что купить даже хлеб!
Я сидела в дорогом кожаном кресле элитного пентхауса и понимала, что прямо сейчас я беднее, чем консьерж внизу.
— Мама… что нам делать? — я начала всхлипывать. Настоящие, крупные слезы отчаяния катились по лицу. — Куда мы пойдем? У меня Данька голодный! Меня Илонка с третьего этажа сегодня так унизила…
— Слушай меня, Настя. Внимательно слушай! — тон матери вдруг изменился. В нем появилась какая-то сумасшедшая, отчаянная решимость.
— Что?
— Ты должна пойти к Оксане.
Я замерла. Мои слезы высохли в одну секунду, уступив место дикому возмущению.
— Куда?!
— К Оксане! — рявкнула мать. — Ты должна найти ее! Позвони ей, напиши, узнай через ее подстанцию, где она прячется!
— Я не буду этого делать! Она отключила телефон! Она уволилась с работы! Она пропала!
— Ищи! Из-под земли достань! — мать перешла на визг. — Настя, ты не понимаешь?! Она наш единственный шанс! У нее деньги! У нее связи!
— Мама, ты в своем уме?! — я вскочила с кресла. Меня трясло от бешенства. — Ты предлагаешь мне идти к ней?! После того, как я увела у нее мужа?! После того, как мы выставили ее за дверь под дождь?!
— Да! Именно так! — отрезала мать. — Пойдешь, упадешь ей в ноги и будешь умолять о прощении!
— Никогда!
— Дура ты малолетняя! — заорала мать так, что я отнесла телефон от уха. — У тебя гордость взыграла?! А жрать твой ребенок гордость будет?! А жить вы где будете, на теплотрассе?!
— Я не пойду к ней унижаться! — я тоже сорвалась на крик. — Она тварь! Она бракованная, ничтожная неудачница! Я лучше сдохну, чем буду ползать перед ней на коленях!
— Она твоя сестра! — мать вдруг сменила тактику, и ее голос стал приторно-сладким, уговаривающим. От этой резкой перемены меня затошнило еще сильнее. — Настенька, ну ты же знаешь нашу Оксаночку. Она же мягкая. Она же добрая. Она безотказная.
— Ага, такая добрая, что оставила нас без трусов!
— Это она сгоряча! На эмоциях! — убежденно забормотала мать. — Ты бери Даньку. Она же племянника обожает! Она души в нем не чает! Скажи, что ребенок плачет, скучает по тете Ксюше. Скажи, что этот алкаш Артем тебя обманул, заставил, принудил! Вали всё на него!
Я посмотрела на храпящего Артема.
Свалить на него? Легко. Я и так его ненавидела.
Но упасть в ноги Оксане?
Перед глазами встало ее бледное, уставшее лицо. Ее дурацкая форма скорой помощи. Ее вечные поучения о том, что нужно экономить.
Я ненавидела ее с самого детства. За то, что она всегда была «хорошей девочкой». За то, что она спасала людей, а я просто хотела красиво жить. Я забрала ее жизнь, потому что считала, что достойна большего!
А теперь мне предлагают ползти к ней и целовать ей руки?
Просить подачки у женщины, мужа которой я грела в своей постели четыре года?
Моя гордость взбунтовалась так сильно, что к горлу снова подступила желчь.
— Нет, мама, — я сцепила зубы так, что они заскрипели. — Я не буду перед ней унижаться.
— Настя… — голос матери стал ледяным. — Ты не понимаешь. Артем под следствием.
Мое сердце пропустило удар.
— Что? Под каким следствием?
— Мне звонил следователь, — глухо сказала мать. — Артем вчера пошел в полицию и заявил, что Оксану похитил… Максим.
Я задохнулась. Значит, он не врал. Значит, тот бред про мертвого брата был правдой?!
— Следователь ему не поверил, — продолжала мать. — Они думают, что Артем сам что-то сделал с Оксаной из-за квартиры. Он под подпиской о невыезде. Настя, если они докажут, что это он… тебя потащат как соучастницу. У нас заберут всё, а Даньку сдадут в детдом.
В комнате повисла мертвая тишина.
Я слышала только собственное прерывистое дыхание и храп Артема.
— Ты должна найти Оксану и уговорить ее забрать заявление на раздел имущества, — чеканила мать каждое слово. — Иначе нам конец. Полный. Абсолютный. Конец.
Она сбросила вызов.
В трубке раздались короткие гудки.
Я медленно опустила телефон на стол.
Мой идеальный мир не просто рухнул. Он сгорел дотла, оставив меня на пепелище.
Я подошла к панорамному окну. Город внизу жил своей жизнью. Дорогие машины, спешащие люди, яркие вывески. Вся эта роскошь, к которой я так стремилась, теперь была для меня закрыта.
Мой взгляд упал на мое отражение в стекле. Растрепанная, с размазанной тушью, в мятом халате.
Я посмотрела на себя и поняла одну простую вещь.
Я не сдамся.
Я не поползу к Оксане на коленях. Моя ненависть к ней была сильнее страха. Сильнее голода. Сильнее здравого смысла.
Я не доставлю ей такого удовольствия. Она не увидит моих слез. Она не услышит моих извинений.
Если она решила играть по-грязному, я тоже умею.
Я найду способ выкрутиться. Я найду себе другого мужика. Богатого. Влиятельного. Я использую внешность, пока она у меня есть. А этого неудачника, — я с отвращением плюнула в сторону спящего Артема, — я брошу здесь. Пусть его сажают. Пусть он сгниет в тюрьме за свои долги.
Я вытру слезы, соберу последние вещи и уйду.
Но перед Оксаной я не извинюсь никогда.
Я сжала кулаки до побеления костяшек, глядя на город за окном.
Моя гордость — это все, что у меня осталось. И я собиралась нести ее до самого конца, даже если этот конец будет стоить мне всего.
Моя сестра думает, что победила?
Ну уж нет. Наша война только начинается. И я еще посмотрю, кто из нас будет плакать последним, когда я найду ее слабое место.
А оно у нее точно есть. Ведь она — та самая святая, правильная Оксаночка. И эта святость ее же и погубит.
Время в подземном бункере потеряло свой привычный ритм.
Здесь не было ни рассветов, ни закатов. Только ровный, гудящий свет люминесцентных ламп и монотонный писк медицинской аппаратуры. Дни слились в одну бесконечную, тягучую полосу, сотканную из боли, обезболивающих снов и коротких моментов абсолютного, пронзительного счастья.
