Печати. Подписи. Суммы долгов с шестью нулями.
— Это ошибка… — пролепетала я, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — У него есть деньги. Он просто… просто забыл оплатить. Техническая накладка!
— Вот в банке про накладки и расскажете, — усмехнулся второй пристав, запрыгивая в кабину эвакуатора. — А пока имущество арестовано. Отойдите, девушка, не стойте под стрелой.
— Нет! Не отдам! — я вцепилась в зеркало заднего вида обеими руками. Я была готова вгрызаться в этот металл зубами.
Это моя машина! Я в ней ездила в салоны красоты! Я делала селфи на фоне этого кожаного салона, чтобы бесить подруг! Без этой машины я никто! Я просто девка из спального района!
— Гражданочка, я сейчас вызову наряд за воспрепятствование правосудию, — голос лысого стал металлическим. Он грубо, но легко оторвал мои руки от зеркала и оттеснил в сторону. — Пошла лебедка!
Кроссовер, жалобно скрипнув, оторвался от асфальта и пополз на платформу эвакуатора.
Я стояла и смотрела, как увозят последний атрибут моей богатой жизни. Слезы бессилия, злости и дикого, жгучего унижения текли по щекам, размазывая тушь.
И вдруг за спиной раздался знакомый, ехидный смешок.
Я резко обернулась.
Возле белого «Порше», припаркованного неподалеку, стояла Илона — жена какого-то местного депутата. Стерва, перед которой я так старательно распускала хвост последние полгода, изображая из себя светскую львицу.
Она стояла, покачивая ключами на пальце, и с нескрываемым, брезгливым удовольствием наблюдала за моей истерикой.
— Надо же, Настенька, — протянула Илона, брезгливо кривя накрашенные губы. — А я-то думала, твой Артем серьезный человек. А вы, оказывается, обычные голодранцы-кредитники?
Я задохнулась. Лицо вспыхнуло таким огнем, что, казалось, у меня сейчас загорятся волосы.
— Иди к черту, Илона! — выплюнула я, сжимая кулаки.
— Да я-то пойду. В свой пентхаус, — она мило улыбнулась. — А вот вам, говорят, скоро вещички собирать. Хозяин вашей съемной квартиры в нашем чате жильцов вчера жаловался, что вы аренду просрочили. Какая прелесть. Нищета в «Изумрудной долине».
Она отвернулась, цокая каблуками, села в свой «Порше» и с ревом выехала с парковки.
А я осталась стоять в пустом, гулком гараже. Одна.
Эвакуатор уже скрылся из виду, увезя мою машину.
Унижение было таким сильным, что меня начало физически тошнить. Я согнулась пополам, хватая ртом пропахший бензином воздух.
Все. Это конец.
Все эти элитные соседки, все эти консьержи, которые еще вчера кланялись мне в пояс — теперь они будут смотреть на меня как на мусор. Как на дешевку, которая попыталась влезть не в свой круг.
Я развернулась и на ватных ногах побрела к лифту.
Влетев в пентхаус, я с силой захлопнула за собой тяжелую дубовую дверь.
В квартире по-прежнему стояла невыносимая вонь перегара.
Артем все так же валялся на диване, только теперь он перевернулся на живот и пускал слюни на дорогую шелковую подушку.
Мой взгляд упал на его разбитое, изуродованное лицо.
Ненавижу.
Господи, как же я его ненавижу!
Это он во всем виноват! Он обещал мне сказку! Он говорил, что Оксана — просто удобный кошелек, а настоящие деньги у него! Он врал мне все четыре года, таскаясь ко мне в постель после своей законной жены!
Я подошла к дивану и со всей дури пнула его носком туфли в бедро.
— Тварь! — завизжала я, брызгая слюной. — Ненавижу тебя!
Артем только глухо простонал и зарылся лицом глубже в подушки, даже не просыпаясь. Он был в полной отключке.
— Ма-а-ам… — из детской показался заспанный Данька. Лицо у него было бледным, под глазами залегли тени после недавней температуры. — Мам, я кушать хочу. И мультики.
Я перевела бешеный взгляд на ребенка.
В этот момент он был так похож на своего отца, что меня передернуло.
— Иди в комнату! — рявкнула я на сына.
— Но я голодный… — Данька испуганно шмыгнул носом и заплакал.
— Я сказала, пошел вон в комнату! — я замахнулась на него сумкой. — Жди!
Ребенок с ревом убежал обратно.
Я рухнула на кресло, обхватив голову руками. В висках стучала кровь.
Что делать? Что мне, черт возьми, делать?!
Денег нет. Машины нет. Из квартиры нас вышвырнут со дня на день, если мы не заплатим аренду. А платить нечем!
Телефон в моей сумочке завибрировал.
Я судорожно достала аппарат. На экране высветилось: «Мама».
Я торопливо провела пальцем по зеленой кнопке. Мама! Точно! У мамы же должны быть какие-то накопления! В крайнем случае, я перееду к ней!
— Мамочка! — всхлипнула я в трубку. — Мама, это какой-то кошмар! Приставы забрали машину! Артем напился и валяется как кусок дерьма! У него нет бизнеса! Он банкрот!
— Настя! Настенька, замолчи и слушай меня внимательно! — голос матери на том конце провода был срывающимся, истеричным, почти визгливым. В нем не было привычной уверенности. Там была сплошная, неконтролируемая паника.
— Что случилось?! — я напряглась.
— Это катастрофа, доча! Полная катастрофа! — мать тяжело, со свистом задышала в трубку. — Я только что от юриста!
— Какого юриста? По поводу квартиры? Мама, скажи мне, что хотя бы та вонючая хрущевка осталась за нами!
— Нет никакой хрущевки! — закричала мать, и я услышала, как она там, на другом конце, заплакала. Натурально, навзрыд. — Оксана, эта дрянь, успела подать в суд! Она наложила арест! Суд признал, что ипотека платилась в браке с ее счетов! Артем же, идиот, переводил деньги с ее карты! Все ходы записаны!
У меня потемнело в глазах.
— Но как же так… — пролепетала я, чувствуя, как холодеют руки. — Она же обещала уйти… Она же тихая…
— Тихая?! Да она нас всех по миру пустила! — мать высморкалась. — Юрист сказал, что шансов нет. Квартиру поделят. А с учетом долгов Артема, которые тоже делятся пополам, нашу долю просто заберут за кредиты! Мы остаемся на улице, Настя! На улице!
Я перестала дышать.
В голове не укладывалось. Моя правильная, вечно уставшая, бессловесная сестра, об которую мы четыре года вытирали ноги, вдруг превратилась в монстра, который щелчком пальцев разрушил всю нашу жизнь.
