Я завел мотор с таким ревом, словно хотел разорвать двигатель.

Она пожалеет. Клянусь, когда я ее найду, она будет на коленях умолять меня о прощении. И я выжму из нее все соки, до последней капли. А потом вышвырну на помойку, где ей и место.

Кроссовер с визгом покрышек сорвался с места, разбрызгивая грязь. Я ехал искать свою жену. И я еще не понимал, что иду прямиком в ловушку, из которой мне уже не выбраться.

Я открыла глаза и уставилась в незнакомый потолок.

Спальня была погружена в полумрак, только из-под неплотно задернутых плотных штор пробивалась узкая полоска серого утреннего света.

Первое, что я почувствовала — это отсутствие боли. Тот раскаленный кинжал под ребрами, который вчера скрутил меня на полу в ванной, исчез, оставив после себя лишь глухую, тупую тяжесть. Трамадол и капельница сделали свое дело. Я снова могла дышать полной грудью.

Я медленно села на кровати, спустив ноги на пушистый ковер.

В доме стояла абсолютная тишина. Я прислушалась, но не услышала ни шагов Максима, ни звуков работающего телевизора. На прикроватной тумбочке лежал мой телефон — выключенный, мертвый кусок пластика, — а рядом с ним белел небольшой листок бумаги.

Я протянула руку и взяла записку. Твердый, размашистый почерк Максима. Тот самый, которым он когда-то подписывал мне открытки на праздники.

«Уехал в клинику. Решаю вопросы по оборудованию и твоему донору. Буду к обеду. Из дома ни ногой. Еда в холодильнике. Если станет хуже — звони на этот номер (аппарат на кухне). Не геройствуй. М.»

Я провела большим пальцем по чернильным буквам.

Он поехал готовить мою операцию. Операцию, которая должна спасти мне жизнь.

Мой бывший муж, восставший из мертвых, сейчас рискует своей свободой, чтобы вытащить меня с того света. А что делаю я? Сижу здесь, прячусь, как напуганная мышь.

Я встала и подошла к окну, отодвинув штору. Дождь почти прекратился, оставив после себя лишь мелкую, противную морось и серые лужи на асфальте.

Мне нужно было собрать вещи.

Да, Максим дал мне свой халат, да, он обеспечит меня всем необходимым, но я не могла лечь на операционный стол без документов. Мой паспорт, мой полис, моя полная медицинская карта с историей всех прививок и анализов за последние годы — все это осталось там, в нашей старой хрущевке на окраине. В той самой квартире, которую Артем сейчас наверняка пытается у меня отобрать.

Там же остались мои элементарные вещи: сменное белье, удобная одежда, зубная щетка. Я не хотела быть полностью зависимой. Не хотела просить Максима покупать мне трусы. Это было унизительно.

Я должна поехать туда. Сама.

Пока Артем на работе, пока он бегает по своим «бизнес-встречам» или вытирает сопли Настиному сыну, я быстро заскочу в квартиру, заберу папку с документами, кину в сумку пару вещей и вернусь.

Я быстро оделась. Вчерашняя форма скорой помощи высохла на сушилке в ванной, но надевать ее не хотелось. Она пропахла болью и предательством. Я нашла в гардеробной Максима простую черную футболку, которая была мне велика размера на три, и натянула ее поверх своих джинсов, сверху накинув его же объемную спортивную кофту.

Я выглядела как подросток-беспризорник, но мне было плевать.

Вызвать такси оказалось проще простого — я нашла наличные в кармане своей куртки.

Через сорок минут желтый автомобиль с шашечками высадил меня у знакомого, обшарпанного подъезда.

Мой старый двор. Двор, в котором мы с Артемом прожили столько лет. Вон та скамейка, на которой мы сидели вечерами, когда только поженились. Вон то окно на третьем этаже, за которым я плакала после очередного неудачного теста на беременность.

Сердце предательски сжалось, но я тут же заставила себя глубоко вдохнуть холодный осенний воздух.

Хватит. Никакой ностальгии. Этих людей для меня больше нет.

Я достала ключи и открыла подъездную дверь. Знакомый запах хлорки, кошек и старой пыли ударил в нос. Я поднялась на третий этаж, стараясь не шуметь. Вставила ключ в замок нашей... нет, теперь уже чужой квартиры.

Щелчок. Дверь поддалась.

Внутри было тихо. И невероятно пусто.

Я перешагнула порог и включила свет в прихожей. Квартира выглядела нежилой. Видимо, после того как Артем перебрался в роскошный пентхаус к Насте, он появлялся здесь только для того, чтобы переодеться перед очередной «командировкой».

На вешалке сиротливо висела моя демисезонная куртка. В углу стояли мои старые сапоги.

Я прошла в спальню. Шкаф был полупустым. Артем вывез почти все свои дорогие костюмы и рубашки. Оставил только старье.

Сжав челюсти, я достала из-под кровати небольшую дорожную сумку.

Никаких эмоций. Я действовала четко, как робот на вызове.

Джинсы. Пара футболок. Свитер. Свежее белье.

Я выдвинула ящик комода, где мы хранили документы. Вот она — заветная синяя папка. Мой паспорт, СНИЛС, медицинский полис, трудовая книжка. И пухлая медицинская амбулаторная карта, которая сейчас была для меня важнее золота.

Я сунула папку в сумку и застегнула молнию.

Все. Десять лет жизни уместились в один крошечный баул.

Я обвела взглядом комнату. Кровать, которую мы покупали вместе, долго споря о цвете обивки. Шторы, которые я шила сама, сидя ночами за старой машинкой. Все это больше не имело никакого значения. Все это было декорациями к дешевому спектаклю, в котором я играла роль удобной дуры.

Я вышла в коридор, бросила ключи на тумбочку. Мне они больше не понадобятся.

Дверь за мной захлопнулась с глухим стуком, отрезая мое прошлое навсегда.

Я спустилась по лестнице, чувствуя невероятное облегчение. Сумка оттягивала плечо, но на душе стало на грамм легче. Я забрала свое. Теперь я могу спокойно ложиться на операцию, не оборачиваясь назад.

Я толкнула железную дверь подъезда и шагнула на улицу.

И тут же замерла, словно наткнувшись на невидимую стену.

— Ну здравствуй, дорогая жена.

У парадного крыльца, привалившись спиной к капоту своего сверкающего черного кроссовера, стоял Артем.

Он выглядел ужасно. Дорогая куртка помята, под глазами залегли темные тени, на подбородке пробивалась щетина. В руках он нервно крутил какую-то кожаную папку.

Его взгляд, направленный на меня, был смесью бешеной ярости и затравленного страха.

Мое сердце пропустило удар, а затем забилось быстрее. Адреналин выбросился в кровь, заглушая остатки слабости.