Свет включился сам — тусклые красные лампочки под потолком замигали, как больное сердце. Комната оказалась огромной, похожей на заброшенный цех. И повсюду висели туши.

Свиньи на крюках, вбитых в потолок: большие, тяжёлые, распотрошённые. Из разрезов сочилась тёмная, почти чёрная жидкость, капала на пол, смешиваясь с тем, что уже покрывало бетон слоем в палец. Джесс ступила — подошва кроссовки утонула в липкой луже. Она отдёрнула ногу, поскользнулась и упала на колени, погружая ладони в холодное влажное месиво.

— Нет, — прошептала она, поднимаясь, но ноги разъезжались, и она снова рухнула. — Нет, нет, нет…

— Нравится? — голос Джейсона раздался из динамиков, вмонтированных в стены. Он звучал отовсюду, обволакивал, мешал сосредоточиться. — Это мясо, Джесс. Как ты. Просто мясо.

— Заткнись! — взвыла она, вставая на четвереньки, отряхивая руки, но кровь не отлипала, въедалась в кожу, пахла железом и чем-то тошнотворным.

Девушка поднялась, шатаясь, и побрела между тушами. Они качались на крюках медленно, будто дышали. Джесс задевала их плечом, и те начинали раскачиваться сильнее, создавая жуткий скрип, который смешивался с её собственным хриплым дыханием.

— Ты боишься? — Джейсон говорил теперь тише, почти участливо. — Это нормально. Все боятся, когда понимают, что они не люди, а просто куски мяса.

Она наткнулась на свиную голову, лежащую на полу. Отрубленную, с открытыми глазами, с языком, вывалившимся из пасти. Джесс отшатнулась, зажала рот рукой, но её вырвало — прямо на бетон, в лужу чужой крови. Спазмы сотрясали тело, слёзы текли по лицу, но она заставляла себя двигаться дальше.

— Посмотри на стены, — сказал Джейсон. — Они говорят с тобой.

Она подняла голову. На стенах, поверх ржавого железа, кто-то нацарапал слова. Глубокие борозды, будто их вырезали ножом: «Ты следующая», «Здесь никто не выжил», «Считай до трёх». Джесс прочитала их, и внутри похолодело. Она попятилась, наткнулась спиной на тушу, и та с глухим стуком сорвалась с крюка, рухнула на пол, подняв волну липких брызг.

Она закричала — пока голос не сорвался. Потом сжала биту и принялась крушить всё вокруг: туши, крюки, стены — всё, до чего могла дотянуться.

— Давай! — подбадривал Джейсон. — Бей! Выпускай злость! Это полезно! Но не поможет.

Она остановилась, тяжело дыша. Вокруг царил хаос: разорванное мясо, сломанные крюки — лужи крови стали ещё больше. Джесс посмотрела на свои руки — красные в зловонной жиже.

— Выпусти меня, — прошептала она. — Пожалуйста. Я больше не хочу.

— Хочешь, — ответил Джейсон. — Ты хочешь жить. Поэтому ты здесь, поэтому борешься, поэтому сейчас пойдёшь в следующую комнату.

Она подняла голову. В дальнем конце цеха, сквозь кровавую пелену, показалась дверь. Обычная, деревянная, ничем не примечательная.

— Там выход, — сказал Джейсон. — Или нет. Узнаешь.

Джесс пошла. Ноги скользили, она падала, поднималась, снова падала, но двигалась вперёд. Туши расступались перед ней, будто пропуская вперёд.

Она дошла до двери, взялась за ручку. Холодный металл обжёг ладонь. Дёрнула.

Заперто.

— Открой! — завопила она, колотя кулаками по дереву. — Открой, сволочь!

— Ключ у тебя, — голос Джейсона оставался спокойным, даже скучающим. — Просто ты не замечала. Посмотри вниз.

Она опустила глаза. На полу, у её ног, лежал маленький серебряный ключ. Джесс подняла его, вставила в замок, повернула. Дверь открылась.

За ней — темнота и запах. Сладкий, знакомый, выворачивающий наизнанку.

— Добро пожаловать в финал, — сказал Джейсон.

Она шагнула внутрь, и дверь за ней захлопнулась. Свет включился — тусклый, жёлтый, выхватывая из мрака пустую комнату. Бетонный пол, бетонные стены и в центре — деревянный табурет. На нём — бокал. Высокий, тонкий, с жидкостью ярко-голубого цвета. Она светилась в полумраке, как коктейль на вечеринке, но Джесс знала: это не коктейль.

— Выпей, — голос Джейсона звучал мягко, почти ласково, без прежней жестокости. — Это яд. Он очистит тебя.

Джесс смотрела на бокал. Замерла.

— Ты не выйдешь отсюда, пока не выпьешь. Такое условие.

— Нет, — выдохнула она.

— Нет? — Джейсон рассмеялся — тихо, с присвистом, будто ему стало по-настоящему весело. — Тогда останешься здесь навсегда.

Она сделала шаг, потом ещё один. Пальцы сами потянулись к бокалу. Стекло оказалось холодным, почти ледяным. Голубая жидкость пахла сладко, химически — как тот самый запах, который преследовал её весь вечер. Запах антифриза. Запах смерти.

— Не могу, — прошептала она, и голос её задрожал.

— Можешь.

Она зажмурилась, сжала бокал так, что он едва не треснул. Потом разжала пальцы и смахнула его, вкладывая всю ярость в это действие.

Стекло упало на бетон и разбилось с пронзительным звоном, который разнёсся по комнате, ударился о стены, вернулся эхом. Жидкость растеклась голубой лужей.

— Я не буду это пить! — закричала она. — Не буду! Слышишь?!

Наступила тишина. Гулкая, вакуумная, давящая на уши. А потом — скрежет. Из темноты, из углов, которые она считала пустыми, начали выходить фигуры.

Трое.

Они оказались высокими, в чёрных одеждах, лица скрыты белыми масками с чёрными провалами глаз и ртов. Двигались бесшумно, плавно, как хищники. Джесс сжала биту, прижалась спиной к стене. Сердце колотилось где-то в горле, лёгкие отказывались дышать.

— Не подходите! — крикнула она, но голос прозвучал жалко.

Они не слушались. Один, центральный, подошёл ближе всех. Остальные замерли в тени, но тоже приближались, отрезая пути к отступлению.

— Пожалуйста, — прошептала Джесс, и слёзы потекли с новой силой по щекам. — Пожалуйста…

Центральный схватил её за волосы. Резко, с силой, от которой она вскрикнула и выронила биту — та со звоном упала на бетон и откатилась в сторону. Он поднял её, заставляя встать на цыпочки. Его лицо — в маске — оказалось в сантиметре от её. Она чувствовала его дыхание — тяжёлое и спокойное.

Другой рукой он достал из-за спины бутылку. Прозрачную, с этикеткой, которую она видела раньше — в кладовке, у матери. Антифриз.

— Правда или смерть? — произнёс он. Голос, интонация… она узнала её. Не могла не узнать.

Он сорвал маску, швырнул на пол. И Джесс увидела глаза — холодные, серые и безжизненные.

Рид.

— Выбирай, Джесс. Правда или смерть? — он поднёс бутылку к её губам. — Расскажешь всё — отпущу. Будешь молчать — выпьешь.

— Я всё расскажу! — закричала она, захлёбываясь слезами, и голос сорвался на хрип. — Всё! Про маму, про яд! Я всё скажу!

Она била его по груди кулаками, царапала его руку, но он держал её за волосы, не отпуская. Потом медленно разжал пальцы. Она рухнула на колени, всхлипывая, сотрясаясь в спазмах, и уткнулась лицом в ладони.

Она подняла голову. Двое других тоже сняли маски.

Нокс — бесстрастный, с чёрными глазами, в которых не читалось ничего, кроме пустоты. Хантер — с лёгкой усмешкой, но в глазах усталость и что-то похожее на жалость.

— Это вы, — прошептала Джесс, и её голос стал пустым, мёртвым. — Всё это время… вы.

— Игра закончена, — сказал Хантер. — Ты проиграла.

— Но… — она перевела взгляд на Рида. — Зачем? Зачем всё это?

Рид отпнул биту, которую она выронила в сторону.

— Чтобы ты поняла и запомнила: следующая бутылка будет для твоей матери и тебя, если ты не расскажешь всё.

Джесс смотрела на него, на то, с какой ненавистью он смотрел на неё. Глаза её оставались красными, опухшими, но в них появилось что-то новое — понимание. Она всё поняла, Рид знал, что она пыталась отравить его.

— Я расскажу, — сказала она, и голос её прозвучал тихо, но твёрдо. — Всё от начала до конца. Всё, что я знаю.

Тишина в комнате стала вакуумной. Джесс стояла на коленях, опустив голову, и её плечи вздрагивали от беззвучных рыданий. Слёзы смешивались с засохшей кровью на щеках, оставляя грязные полосы на бледной коже. Её тело била мелкая дрожь — не от холода, от пережитого ужаса, который никак не отпускал. Она сжимала пальцы в кулаки, но они всё равно тряслись, будто чужие.