— Конечно я пью чай. И рассчитывал, что ты тоже его пьешь, угадал? Два кубика сахара и капля молока?

— Да, но откуда ты узнал? Ты что, знал, что я приду? — спрашиваю я. Я делаю глоток, и из горла вырывается довольное урчание — теплое питье приятно согревает изнутри.

Рейн беззаботно пожимает плечами:

— Я же теперь всеведущий, забыла? — выдает он с самодовольной ухмылкой.

Я толкаю его локтем в бок:

— С каких это пор ты стал таким веселым?

Он смеется, заставляя и меня улыбнуться в ответ.

— Наверное, когда с моих плеч наконец свалился этот груз Баркова, да еще и на фоне скорой неизбежной смерти… в общем, мне просто захотелось ценить то время, что у меня осталось, — грустно произносит он.

— А если серьезно, Рейн, зачем ты здесь? — спрашиваю я уже строже, обеспокоенно сдвинув брови. Скорее всего, он торчит тут в поисках ответов, точно так же, как и я.

— Вообще-то я пришел сюда, потому что кое-кто намекнул мне, что здесь можно найти способ снять клеймо мора.

Неужели это Артур ему подсказал? Элиас бы точно не стал.

— Собственно, я здесь ровно по той же причине, — признаюсь я, и он одаривает меня благодарной улыбкой. Я ставлю чашку на стол и накрываю его ладонь своей. От моего прикосновения он вздрагивает и резко убирает руку, судорожно сжав челюсти.

— Почему ты вечно так делаешь? — тихо и печально спрашиваю я. Он так отчаянно противится любому прикосновению, любой заботе. Сердце кровью обливается, когда видишь, как он шарахается от тепла. — Если не хочешь говорить, всё нормально.

Он гипнотизирует взглядом мою руку, оставшуюся на столе, и качает головой. Когда он наконец заговаривает, то буквально вытягивает из себя каждое слово. И в каждом из них отчетливо слышна глухая, непроходящая боль.

— У меня… не самое завидное прошлое.

— Думаю, ты удивишься, узнав, у какого количества людей здесь оно точно такое же, — отзываюсь я с грустной улыбкой. Странно всё-таки, да? Улыбаться, когда внутри всё так сильно болит. Интересно, это у нас такая защитная реакция?

Рейн поднимает на меня глаза, внимательно всматриваясь в мое лицо.

— Думаю, если мы поищем информацию о снятии проклятий, то сможем зацепиться хоть за какие-то варианты. — Он протягивает мне книгу, и я беру её, закрывая эту тему так же легко, как и он. Я не стану силой вытягивать из него то, что его гложет. Он сам всё расскажет, когда будет готов.

— Но конкретно про Теней здесь ведь ничего нет, да? — спрашиваю я, заранее зная ответ.

Рейн опускает взгляд на книгу в своих руках и бормочет:

— Нет, ничего. По крайней мере, касательно мора и Нова — точно. А всё, что связано с анатомией Теней, призывом и их формами, и так есть в наших учебниках. — Он переворачивает страницу и бегло просматривает текст.

Так непривычно видеть его таким спокойным, погруженным в чтение и не выглядящим абсолютно измотанным. Я вспоминаю Барков и того маленького мальчика, который вечно хвостиком ходил за нами. Грудь сдавливает спазмом, нижняя губа начинает дрожать; я поспешно втягиваю её, до боли закусывая изнутри.

Я не помню, что это был за ребенок. Как же его звали?

Я забываю — всё происходит именно так, как и предупреждал Рейн. Эта мысль тяжелым камнем ложится на сердце, пока я перелистываю страницы, отчаянно цепляясь за любую строчку, способную навести нас на след к снятию клейма. Потому что Рейна я забывать не собираюсь. Он не должен умереть.

Спустя час монотонного чтения и сканирования строк я натыкаюсь на рукописную записку, забитую глубоко в сгиб переплета. Разобрать почерк тяжело, поэтому я придвигаюсь ближе к лампе на краю стола и наклоняю пожелтевший клочок бумаги под углом к свету:

«Элиас случайно наложил на них клеймо мора, на всех наших друзей, но мне кажется, я нашел способ это остановить. Наш отряд не может потерять кого-то еще… Наши сердца этого не вынесут, особенно Элиас. Он уже не оправится. Надеюсь, я не слишком поздно».

Мои глаза округляются, и я приподнимаю дрожащую записку. Рейн вскидывает на меня взгляд.

— Кто-то оставил это здесь. Они знают, как остановить мор. — Мой голос дрожит от вспыхнувшей надежды. Рейн не улыбается, но решительно кивает:

— Тогда давай плясать отсюда. Там написано, кто автор? — Он осторожно берет записку из моих рук и принимается её изучать.

Я качаю головой:

— Нет, но почерк может помочь нам это выяснить. Только вот с чего начать? Профессора, персонал замка, солдаты… Понятия не имею, как мы сузим круг подозреваемых. При условии, конечно, что автор записки вообще еще жив. — Я расстраиваюсь и снова перевожу взгляд на книгу, в которой был спрятан клочок бумаги. Мог ли это быть Артур? Он ведь сам отправил меня в библиотеку что-нибудь поискать; может, он специально хотел, чтобы я наткнулась на это, а потом расспросила его?

— «Наш отряд». Тот, кто это написал, был другом Элиаса, — произносит Рейн, сузив глаза на строчки. А он прав: то, как автор отзывается об Элиасе, выдает близкое знакомство. — Много ли здесь фернестийцев, которые, судя по виду, находятся тут так же долго, как и Элиас?

Я киваю. По сути, только профессора. Солдаты из Темных Мух стоят куда ниже Кровоточащих Солнц, и я ни разу не видела, чтобы Элиас хотя бы мимоходом их замечал.

— Да, ты прав. Значит, начнем с них. Сильно ограничивать себя не стоит, но если мы наткнемся на кого-то, кто торчит в этих стенах уже лет шесть, к ним определенно нужно присмотреться.

Рейн ухмыляется, и внезапно этот замок, до краев пропитанный ужасом и злобой, начинает казаться уже не таким гнетущим.

— Эй, Рейн.

— Да?

— Как только избавимся от твоего клейма, нам нужно будет попытаться сбежать отсюда. Всем вместе. Думаю, у нас получится — я смогу подговорить Элиаса. Он только строит из себя жесткого и жестокого ублюдка, но на самом деле он этого не хочет.

Рейн возвращает мне записку и сжимает губы в тонкую линию.

— Не надейся ни на то, ни на другое. Я не вижу исхода, при котором останусь жив, а Элиас никогда не пойдет против Фернестии. Его руки слишком сильно испачканы в крови.

И в этом есть доля правды. Как повернуть назад, когда ты уже причинил столько разрушений? Спасать уже просто нечего. Цена долгов слишком высока.

Мы расставляем книги по местам и выходим из библиотеки.

Я прокручиваю в голове план, как нам проверить почерк профессоров. У каждого из них наверняка есть свои кабинеты, как у Элиаса, так что мы можем пробраться туда и все сравнить, как только представится удобный случай. Артур — единственный, кого, как мне кажется, можно спросить напрямую. Насчет остальных я не уверена, да и их преданность под большим вопросом. С Некане будет сложнее всего, а о Каллосе я сейчас вообще думать не могу, чтобы снова не вспомнить его грудь и вставший член.

Пока мы с Рейном молча едим в столовой, я прикрываю глаза, соображая, с кого начать. За столами других Домов полно народу, гул голосов взмывает к арочным потолкам, но стол Нова по большей части пустует. Эдгара и его компании нигде не видно, если не считать Тамарис и Алани. Эш сидит неподалеку от них, заставляя меня гадать, уладили ли они свои терки. В последние дни Эш вообще держится особняком. Он колючий, замкнутый, проводит почти все время либо один в комнате, либо пропадает на заданиях с порталами. Он определенно один из главных козырей Фернестии. Нова Порталов.

Тамарис толкает Алани локтем:

— Твоя Тень абсолютно бесполезна для верховой езды.

Алани понуро опускает плечи и нехотя кивает:

— Ага. Ну конечно, мне обязательно должна была достаться какая-то тупая Тень. — Она бросает вилку на стол и скрещивает руки на груди. Её волосы собраны в высокий хвост и перехвачены розовым бантиком.

Я с забавлением наклоняю голову и спрашиваю:

— Рискну спросить, что за форма?

Она сердито буравит меня взглядом и качает головой, но Тамарис сдаёт её с потрохами:

— Это блядская саламандра.

Рейн давится своим напитком, а Эш ухмыляется. Алани, сгорая от стыда, дергает Тамарис за длинные черные волосы. Голова той дергается в сторону, и девчонки тут же начинают препираться. Мы с Эшем и Рейном дружно смеемся, наблюдая за этой сценой. Я понимаю, что ездовая форма очень важна и может повлиять на её успеваемость во втором семестре, но, по крайней мере, она вообще способна её призвать. А ведь это было одним из главных условий, чтобы тебя не сослали на передовую, верно? Так что маленькая, но победа.