Разумеется, дело было исключительно в заботе о пожилом животном. Я ведь ответственный человек, я не могу бросить старого кота на произвол судьбы, у него же возраст, ему нужно внимание и уход. Совершенно точно не потому, что после встречи с Сергеем Александровичем мне стало неуютно оставаться одной в пустой квартире, где каждый скрип отдавался в груди паническим стуком. И уж точно не потому, что я несколько раз просыпалась среди ночи от каждого шороха в подъезде, от каждого шага на лестнице, и мне казалось, что сейчас раздастся звонок, а за дверью - он. Нет. Абсолютно нет. Барсик просто временно находился на ответственном хранении. Уже двадцать третий день подряд. Я не считала. Правда.

- Ты понимаешь, что это самая нелепая ложь в истории человечества? - поинтересовалась Анька, выслушав моё странное объяснение, пока я перебирала книжки на полке и делала вид, что ужасно занята.

Барсик, развалившийся между нами на пледе - пузом кверху, лапами в стороны, как будто он только что выиграл войну - открыл один глаз. Взгляд был красноречивым. Я подозревала, что он тоже меня осуждает. И, кажется, наслаждается этим.

- Я не вру, - сказала я, стараясь, чтобы голос звучал убедительно.

- Конечно.

- Он старенький. Ему нужен присмотр.

- Алис.

- Что?

- Этот кот пережил пять ректоров. - Анька загнула палец. - Два капитальных ремонта в главном корпусе. - Ещё один палец. - Три поколения студентов, которые пытались его украсть, и все провалились. - Третий палец. - И, возможно, лично присутствовал при падении Римской империи. С ним всё будет прекрасно. Он бессмертен. Он как таракан, только пушистый и с чувством собственного достоинства.

Я потянулась за креветочным чипсом, хрустнула им слишком громко, демонстрируя независимость.

- Просто ему у меня нравится.

- Конечно.

- Именно.

- Поэтому он спит у тебя на подушке?

- Один раз.

- Каждый день. - Анька посмотрела на меня с той особенной улыбкой, которая означала, что она уже всё поняла, всё знает и только ждёт, когда я сама признаюсь. - Алиса, у тебя на подушке появилась рыжая шерсть, которой не было раньше. На шерсть баскетболиста это явно не похоже. Это как если бы у тебя на телефоне появился чужой отпечаток пальца. Улики.

Я закатила глаза.

- Ты просто боишься оставаться одна, - сказала она, и голос её стал мягче, теплее, почти беззлобно.

- Не боюсь, - ответила я слишком быстро. Слишком громко.

- Поэтому спишь с кафедральным котом.

- Это звучит намного хуже, чем есть на самом деле.

- Намного хуже, - согласилась Анька, и в её голосе проскользнула такая материнская нежность, что я вдруг почувствовала себя маленькой и глупой.

Барсик перевернулся на спину, подставил пузо и захрапел с таким звуком, будто внутри него работал маленький трактор. Предатель. Абсолютно все в моей жизни сегодня были против меня.

- Посмотри на него, - продолжила Анька, указывая на кота пальцем. - Он уже считает эту квартиру совместно нажитым имуществом. Он уже мысленно переписал завещание. Я не удивлюсь, если завтра он начнёт требовать себе отдельную комнату и доступ к книжному шкафу.

Я покачала головой, но улыбка сама расползалась по лицу.

- Не шевелись, - приказала она, когда я попыталась поправить сползший кружок огурца на моем лице.

- Я и не шевелюсь.

- Ты моргнула.

- Люди моргают. Это физиология.

- Слабые люди. Настоящие женщины не моргают, когда на них огурцы.

Я сняла с глаза кружочек огурца и с негодованием посмотрела на подругу.

- Ты филолог. Ты не имеешь права рассуждать о силе.

- А ты историк. Ты до сих пор воюешь с людьми, умершими триста лет назад. - Анька подняла палец в назидательном жесте. - Мы все странные, просто по-разному.

Крыть было нечем. Поэтому я молча взяла ещё одну креветочную чипсину, хрустнула и почувствовала, как лёгкий солёный вкус разливается по языку.

Анька лежала рядом, завернувшись в плед как в кокон, и молчала. Подозрительно молчала. Я знала этот взгляд - отстранённый, направленный в потолок, с лёгкой морщинкой между бровей. Этот взгляд означал либо преступление, либо влюблённость. Или то и другое одновременно.

- Ну? - не выдержала я.

- Что ну?

- Ты уже двадцать минут смотришь в потолок как героиня французского артхауса. Ещё немного, и я начну искать рядом субтитры.

- Это называется рефлексия.

- Это называется улики, улыбнулась я.

Анька вздохнула. Тяжело. Театрально. С тем надрывом, который мог бы принести ей «Оскар» за лучшую женскую роль в драматическом кино. Я знала этот вздох - он означал, что сейчас начнётся что-то важное.

- Кажется, я влипла, - произнесла она, и голос её дрогнул на последнем слове.

Я повернула голову, убирая с лица остатки маски.

- Насколько сильно?

- Катастрофически.

- О.

- Именно.

Это действительно было серьёзно.

- Кто он? - спросила я, чувствуя, как внутри закипает любопытство.

- Почему сразу он?

- Потому что женщины тебя не интересуют. Ты это говорила триста раз, и я помню каждое слово.

- Справедливо. - Она снова вздохнула и перевернулась на бок, чтобы видеть моё лицо. - Его зовут Матвей.

- Уже плохо.

- Почему?

- Потому что ты знаешь имя. Ты никогда не запоминаешь имена, если человек тебе неинтересен. У тебя целая система: «вон тот, с бородой», «тот, который вечно в свитере», «парень с кафедры, который смешно чихает». А тут - Матвей. Это уже диагноз.

- Алис, это минимальное требование для симпатии.

- Для тебя нет. - Я улыбнулась, чувствуя, как тепло разливается по груди. - Для тебя это уже серьёзно. Рассказывай.

Она помолчала, собираясь с мыслями, и я видела, как в её глазах загорается тот самый мягкий, тёплый свет, который появляется, когда человек думает о ком-то важном.

- И он реставратор. - Она произнесла это так, будто говорила о чём-то сокровенном.

- Исторических зданий?

- Да. Он восстанавливает старые особняки. Работает в центре. Он рассказывал, что однажды нашёл под слоем штукатурки фреску девятнадцатого века. Представляешь?

- Борода есть?

- Есть, - призналась она, и я увидела, как её щёки покрываются лёгким румянцем.

- Господи.

- Да, - выдохнула она, и в этом выдохе было столько обречённости, сколько может быть только у человека, который окончательно и бесповоротно влюбился.

- Очки?

- Иногда.

- Аня. - Я приподнялась на локте, чтобы видеть её лучше. - Ты влюбилась в человека, которого будто сгенерировал музейный отдел. Ты его не придумала? Он существует на самом деле?

- Знаю, - простонала она и уткнулась лицом в плед. - Я знаю. Это стереотипно. Это предсказуемо. Это звучит как сценарий дешёвой мелодрамы. Но он реальный. Он живой. И я...

Мы обе рассмеялись. Смех вырвался внезапно, громко, и Барсик даже приоткрыл глаза, чтобы посмотреть на нас с неодобрением. Впервые за всю неделю мне стало легко. По-настоящему легко. Без мыслей о гранте. Без мыслей о Сергее Александровиче. Без тяжёлого кома в груди, который я носила с собой каждый день. Просто смех. Просто подруга. Просто вечер, в котором не было места страху.

- И в чём проблема? - спросила я, когда мы отдышались.

Анька помолчала, и я видела, как её лицо становится серьёзным. Смех ушёл, и на смену ему пришло что-то глубокое, что-то такое, что она обычно держала в себе.

- Я не хочу превращать человека в центр своей вселенной, - сказала она, и голос её был тихим, почти шёпотом, но в нём звучала такая взрослая, тяжёлая мудрость, что у меня перехватило дыхание.

Улыбка медленно исчезла с моего лица. Я смотрела на неё и видела не ту Аньку, которая вечно смеётся и драматизирует всё на свете, а ту, которая иногда просыпается ночью и думает о том, как устроена жизнь. Ту, которую я знала с первого курса, но видела лишь несколько раз.

- Это неожиданно взрослая мысль, - сказала я тихо.

- Не привыкай, - ответила она, но в голосе её не было обычной игривости.