- Я и не ждал немедленного согласия, - тихо, но чётко сказал он. - Я просто хотел, чтобы вы знали. Чтобы между нами не было этой… стены из недоговорённостей. Она тяжелее любой другой.

- Теперь я знаю, - кивнула я, возвращая взгляд к нему. - И именно поэтому должна быть сейчас предельно, почти до жестокости, ясной. Для вашего же блага. И для моего спокойствия.

Я сделала паузу, позволяя себе подобрать слова - не из осторожности или страха, а из уважения к самой себе, к своей работе, к тому хрупкому порядку, который я с таким трудом выстроила в своей жизни после вересовского затишья.

- Вы - мой студент. Официально, в реестрах, в ведомостях. Пока это так - и это «пока» продлится ещё как минимум до конца вашего курса, - между нами не может быть никаких личных отношений. Ни скрытых, ни «потом как-нибудь разберёмся», ни удобных «ну мы же ничего такого». Даже намёков, Данила. Даже взглядов, которые могут быть истолкованы коллегами или, не дай бог, вашими одногруппниками. Я не дам ни малейшего повода.

- Я понимаю, - сказал он сразу, без колебаний. - Я и не собирался создавать вам неудобств…

- Я знаю, - снова осторожно остановила я его. - И верю. Но дело сейчас не только в ваших намерениях. Дело - во мне. В моей работе, в моей репутации, которую я, извините, выгрызала зубами. В моей ответственности перед кафедрой, перед Вяземским, который поверил в меня. И, в конце концов, - я посмотрела ему прямо в глаза, - в той непропорционально высокой цене, которую в подобных ситуациях всегда,«всегда»платят не мужчины, а женщины. Особенно если они молоды, не имеют званий и находятся в подчинённом положении. Я не позволю, чтобы меня назвали «совратительницей». Никогда.

Он чуть сжал челюсть - не со злости, а будто вбирая в себя удар. Но не спорил. Он был умнее этого.

- Есть ещё кое-что, - сказала я, и голос мой стал чуть тише, но не мягче. - Я не хочу, чтобы вы ждали. Меня. Какого-то решения. «Лучшего момента». «Когда вы перестанете быть моим студентом». Это нечестно. По отношению к вам - в первую очередь. Это ставит вашу жизнь на паузу. А пауза - это яд.

- А если я хочу ждать? - спросил он спокойно, и в его голосе не было вызова, только вопрос. - Если это мой сознательный выбор, а не ваша просьба?

- Тогда, - ответила я так же спокойно, - это будет ваш личный, самостоятельный и абсолютно необязательный выбор. Но не мой запрос. И не моё обещание. Никаких иллюзий, Данила. Я не даю обещаний, которые не могу гарантированно выполнить. Жизнь слишком непредсказуема.

Он медленно выдохнул, и пар от его дыхания на мгновение затуманил холодное стекло.

- Вы очень… рациональны, - сказал он после паузы, и в его голосе прозвучало не разочарование, а скорее, удивлённое признание. - Я ожидал другого. Больше эмоций. Или, наоборот, попыток всё свалить на «этику» и забыть.

- Многие ожидают «другого», - чуть усмехнулась я, и это была горьковатая усмешка. - Особенно когда думают, что имеют дело с набором эмоций или социальных ролей, а не с цельным, взрослым человеком, у которого есть принципы и, простите за пафос, достоинство.

Мы снова замолчали. За окном скрипел снег под ногами какой-то запоздалой студентки, и где-то вдалеке, со двора, донёсся счастливый, беззаботный смех - звук из другой, параллельной вселенной, где нет грантов, сложных чувств и отцов-монстров.

- Я не жалею, что сказал вам всё то, что сказал, - произнёс он наконец, глядя не на меня, а куда-то в пространство за моим плечом, будто обращаясь к самому себе. - Даже сейчас, после всего этого. Даже если это был мой единственный шанс, и я его испортил.

- И не нужно жалеть, - ответила я, и в голосе моём впервые за весь разговор прозвучала лёгкая, почти невесомая теплота. - Честность - это не грех. Но теперь вам придётся принять все последствия этой честности. Как и мне.

- Какие последствия? - спросил он, снова фокусируясь на мне.

- Например, - я чуть наклонила голову, рассматривая его, - то, что я буду с вами строже. Формальнее. Иногда - нарочито холодной. А иногда, возможно, даже несправедливо аккуратной и отстранённой. Не потому что вы сделали что-то плохое. Не в наказание. А потому что я - как хирург - не позволю ситуации воспалиться и стать двусмысленной. Я буду держать дистанцию. Вы должны быть к этому готовы.

- Вы защищаете себя, - констатировал он, и это не было вопросом.

- Да, - просто ответила я. - И свою профессиональную территорию. И это - не обсуждается. Это условие моего дальнейшего… спокойного существования здесь.

Он смотрел на меня внимательно, долго, будто изучая новую, незнакомую карту. Потом медленно, как бы нехотя, кивнул.

- Хорошо. Тогда… я буду стараться вести себя так, чтобы не усложнять вам жизнь. Не создавать этих самых «поводов».

- Я бы искренне предпочла, - поправила я его мягко, но твёрдо, - чтобы вы вели себя так, чтобы не усложнять в первую очередь свою собственную жизнь. Это важное различие, Данила. Не нужно строить своё поведение вокруг меня. Стройте его - вокруг себя. Ваших целей. Вашей учёбы. Вашего… баскетбола. Живите своей жизнью. Полной. Это и будет самым правильным ответом на всё, что между нами произошло.

Уголок его губ дрогнул - на миг мелькнула тень той самой, знакомой, немного наглой улыбки, но тут же погасла, сменившись выражением какой-то новой, взрослой серьёзности.

- Спасибо, - сказал он неожиданно. - Что не сделали вид, будто ничего не было. И что не стали меня утешать или сюсюкать. Это… честно.

- Я не умею жить по-другому, - ответила я, пожимая плечами. - Притворство - слишком энергозатратно. А энергия мне нужна для работы. - Я сделала шаг в сторону, давая понять, что формальная часть разговора окончена. Но задержалась на секунду. - И ещё, Данила… одно на прощание.

Он поднял брови, снова весь внимание.

- То, что вы чувствуете, или думаете, что чувствуете, - это не глупость. И не ошибка. Чувства редко бывают «ошибками». Они просто… есть. Но сейчас самое взрослое и самое сложное, что мы с вами можем сделать, - это оставить это чувство без действий. Без подпитки. Дать ему просто быть, где-то на периферии, и сосредоточиться на том, что действительно важно и осязаемо.

- А если «потом»? - спросил он так тихо, что я почти не расслышала. Но я расслышала. - Если это «потом», когда я уже не буду вашим студентом, всё ещё будет иметь значение?

Я посмотрела на него внимательно, честно, без прикрас и ложной надежды.

- «Потом» - это слишком неточная, зыбкая и коварная категория, чтобы строить на ней сегодняшние решения и сегодняшние страдания. «Потом» может не наступить. Или наступить совсем другим. Мы не провидцы. Давайте… давайте просто жить в настоящем. И делать в нём правильные, чистые, достойные вещи. Всё остальное - приложится. Или не приложится. Но по крайней мере, мы не наломаем дров сегодня.

Я взяла свою кожаную папку, которую всё это время прижимала к груди, как щит.

- Берегите себя, - сказала я напоследок, уже поворачиваясь к уходу. - Своё время, свои нервы, своё будущее. Это сейчас - важнее любых гипотетических «потом».

- Удачи с грантом, - сказал он мне вслед. И добавил, чуть повыше голос, но без пафоса, просто как констатацию: - Правда. Вы его заслуживаете.

И я ушла, не оглядываясь. Не потому что было легко. Сердце сжато в комок, а в горле стоял противный, едкий ком. Но потому что впервые за долгое время - может, за всё время нашего знакомства - я точно, ясно и недвусмысленно знала,зачемя это делаю. Не из страха, не из гордыни, а из холодного, трезвого уважения к самой себе. Это знание было твёрже любой эмоции.

***

После этого разговора в моей жизни стало тише. Не легче - именно тише. Как будто отключили навязчивый, фоновый гул, на который ты уже перестал обращать внимание, но который незаметно вытягивал силы.

Я погрузилась в работу с той слепой, почти механической сосредоточенностью, которая приходит только тогда, когда личное перестаёт требовать немедленного ответа, толкать под рёбра и отвлекать назойливым шепотом. Таблицы, сноски, гипотезы, перекрёстные ссылки, бесконечные правки в методологическом разделе. Мир снова стал логичным, последовательным, разложенным по полочкам. И на этих полочках не было места для двухметровых баскетболистов с грустными глазами.