А венчала площадь церковь - не полуразрушенная, а действующая, величественная, пятиглавая, из тёмно-красного кирпича с белокаменной резьбой. Церковь Рождества Пресвятой Богородицы, 1762 года. Моя тихая собеседница. Я всегда начинала и заканчивала свои визиты здесь, просто постояв у её стен, ощущая их немое, вековое спокойствие.
Но сегодня я не пошла к церкви. Я свернула с площади в знакомый переулок, где за высоким забором из тёмного горбыля стоял «Постоялый двор у Марьи Семёновны». Не просто избушка, а целый мини-хуторок: большой двухэтажный дом из кондовой сосны с мезонином, банька в глубине сада и гостевой флигель, где я всегда останавливалась.
Я толкнула калитку, которая звякнула колокольчиком - не декоративным, а настоящим, пастушьим. Во дворе, у поленницы, стояла она - Марья Семёновна. Невысокая, крепкая, как корень, в ватнике и мужской ушанке. Она рубила поленья одним точным ударом топора.
Увидев меня, она улыбнулась. Она перестала рубить, воткнула топор в колоду и, сняв варежку, провела тыльной стороной ладони по лбу.
- Ну, вот и наша учёная барышня пожаловала, - улыбнулась Марья Семёновна. - Сердце подсказывало, что увидимся. Ещё утром на календарь посмотрела и подумала: затоскует Алиса по нашей тишине, приедет перед самым Новым годом.
Она подошла, взяла мой рюкзак из рук, как будто он был пуховым, а не набитым книгами.
- Всё там же? - спросила я, и моё собственное умение сбрасывать здесь напряжение всегда поражало меня саму.
- Всё там же. Печь во флигеле истоплена с утра. Заходи в дом, чайку горячего сперва хватить. Вид-то у тебя, дитятко, будто тебя не автобусом, а ветром занесло - весь снег в душе не растаял.
Я вошла в её дом - не на постой, а в её личную территорию. Это было царство порядка, тепла и старины. Чистые половики, дубовый стол, на котором уже стоял самовар (настоящий, угольный), иконы в красном углу, и повсюду - книги. Не антикварные, а простые, потрёпанные - исторические романы, классика, справочники по травничеству.
- Садись, грейся, - сказала Марья Семёновна, наливая чай в фаянсовую кружку. - Опять эти твои университетские ветра надули?
Она не спрашивала в лоб. Она давала понять, что знает - у меня бывают «ветра». И что здесь от них можно укрыться.
- Не ветра, - сказала я, обжимая ладонями горячий фаянс. - Буря. С градом, молниями и последствиями.
- Буря проходит, - философски заметила она, разрезая ножом медовую коврижку. - Главное - корни крепко держать, чтоб не вывернуло. А корни - это знание, кто ты есть. Ты-то себя помнишь, Алиса Витальевна?
Этот её вопрос, заданный так просто, был самым сложным. Я молча кивнула, глотая вместе с чаем комок в горле.
- Ну и ладно. Значит, и выправишься. Иди, устраивайся. Вечером, если захочешь, приходи - пироги с капустой поставлю.
Мой флигель был не комнатой, а небольшим, но абсолютно самостоятельным домиком. Низкие потолки, массивная кровать с горой подушек, печь-голландка, уже отдавшая первый жар, и моё любимое окно - с видом не на улицу, а на заснеженный сад и дальний лес. Здесь всё было знакомо до боли: трещинка на потолке, форма которой напоминала Италию, скрип третьей ступеньки на лестнице на второй этаж (где был только пустой чердак для хранения), особый запах - сушёных яблок, воска и покоя.
Я вытряхнула вещи. Чёрный джемпер, свитер, тёплые штаны. Блокнот, карандаши, книги. И папку с диссертацией. Я положила её на стол, но не открыла. Она была просто фактом моего другого мира, лежащим на поверхности этого.
Канун Нового года я провела в долгом, бесцельном шествии по городу. Я зашла в музей, поздоровалась с Татьяной Петровной, смотрительницей, которая вязала у печки и лишь кивнула мне: «В зале археологии новая витрина, смотри». Я посмотрела - новые находки из кургана под Вересовом, простые железные ножи и пряжки. Жизнь, которую не изменить временем.
Купила «У Евгения» свечей (Марья Семёновна любила, когда в сочельник в окнах флигеля горит свет), и баночку клюквенного варенья.
Прошла по Торговым рядам. В кафе «У Василисы» пахло блинами и корицей. Художник-кузнец Дмитрий, бородатый великан, ковал что-то на заднем дворе, звон металла разносился по морозному воздуху чистым, честным звуком.
Я поднялась на колокольню церкви (сторож, дед Архип, узнал меня и махнул рукой: «Иди, иди, только дверь закрой»). Оттуда, с высоты, Вересов был как расписная шкатулка, аккуратная, законченная, цельная. И я чувствовала себя частью этого пейзажа. Не чужой, не беглянкой. А просто человеком, который знает это место и которого здесь знают.
Вечером я пришла в дом к Марье Семёновне, как и обещала. Мы лепили пельмени. Не для праздника, а просто так - потому что это было дело, которое не требовало слов. Мука, фарш, лёгкий шум радио, доносящий из кухни старые советские песни.
- Он вернулся, тот человек, - сказала я вдруг, выдавливая краешек пельменя. Я не называла имён, а она никогда не и спрашивала.
Марья Семёновна не подняла глаз от своего аккуратного ряда.
- Ты испугалась?
- Нет. Обиделась. На себя. И… на его сына. Запуталась.
- Запутаться - не грех. Грех - в узле затянуться и сгнить. Режь, коли режется.
Её «режь» было не про ножницы. Это была её жизненная философия, выстраданная и простая.
- Не знаю, что резать.
- Тогда не дёргайся раньше времени. Всё равно жизнь сама покажет, где правда, а где нет. Только вот что, Алиса, - она, наконец, подняла на меня взгляд, и в её тёмных, как спелая черника, глазах была тихая, несокрушимая сила. - Не отдавай прошлому власть над собой. Оно уже прошло. А ты осталась. И не просто осталась - выстояла. Выучилась. Своё место нашла. Сильной стала. Так и помни об этом.
В половине двенадцатого я вернулась в свой флигель. Зажгла все свечи, расставила их на подоконнике. Открыла форточку. С площади доносилась музыка - местный ансамбль «Вересяночка» заводил «Катюшу». Смех, приглушённый морозом. Простая, немудрёная радость.
Когда часы на колокольне начали бить полночь, я не стала поднимать бокал. Я встала посреди комнаты, в кругу свечного света и треска поленьев в печи, и просто… выпрямилась. Расправила плечи. Глубоко вдохнула воздух, пахнущий яблоками и снегом. Мне нечего было загадывать и не о чем просить. Всё самое важное у меня уже было: место, куда можно вернуться, люди, которые меня ждут, и силы начать всё заново. А значит, этого года не нужно было бояться.
Проснулась я от тишины. Не той, что была вчера, а особой, новогодней - уставшей, довольной, сытой. Мир за окном был ослепительно белым.
Я надела валенки и вышла в сад. Прошлась по своим следам от вчерашнего вечера, потрогала покрытую инеем ветку рябины. Потом взяла лопату и расчистила дорожку к колодцу-журавлю. Просто потому, что хотелось сделать что-то простое, полезное, осязаемое.
День прошёл в чтении у печки и в долгом, молчаливом чаепитии с Марьей Семёновной на кухне главного дома. Мы говорили о книгах, о том, как зимуют птицы, о предстоящем празднике Крещения и прорубях на реке. Ни слова об университете. Это был договор. Здесь я была не аспиранткой Кольцовой, а просто Алисой. И этого было достаточно.
2 января. Перед отъездом, я поднялась на свою точку - на крыльцо флигеля. Марья Семёновна вышла проводить, сунув мне в руки узелок с пирогами «на дорогу».
- Возвращайся, коли чего, - сказала она просто. Не «приезжай», а «возвращайся». И в этом было всё.
- Спасибо, баба Маня, - сказала я, и это имя сорвалось с губ само - тёплое, почтительное, домашнее. Я так её никогда не называла.
Она кивнула, будто так и должно быть.
На автобусной станции я обернулась. Улица Первомайская вела вглубь города, к площади, к церкви, к флигелю с тёплыми окнами. Я не чувствовала себя сбежавшей. Я чувствовала себя… пополнившей запасы. Как будто я зашла в тихую, надёжную крепость, где меня знают и принимают любой, и вышла оттуда уже не сломленной, а просто отдохнувшей.
В кармане пальто лежал билет назад. И блокнот с диссертацией в рюкзаке вдруг не казался тяжкой ношей. Он казался моим делом. Моей войной, которую я выбрала сама. И теперь, после этой передышки в Вересове, в городе, который был мне почти домом, я была готова вернуться и вести её. Уже не от страха или обиды. А потому что это была моя территория. И пора было её отстаивать.
