Узнать же точное время мне нужно исключительно для того, чтобы тут же организовать аккуратную утечку информации. Чтобы эти самые сроки обязательно стали известны туркам

Подленько? А что такого? Только просвещенным европейцам дозволяется вести подобные грязные дипломатические игры? И тут во всей красе встает русская поговорка про то, что если уж живешь с волками, то умей по-ихнему выть. Я бы добавил, что и кусать по-волчьи.

Раз уж мой предшественник, Пётр Великий, прорубил окно в Европу, а я прямо сейчас с ноги вышиб туда дверь. В благородной европейской семье принято с улыбкой обманывать друг дружку. Вот и я отставать не намерен. И пусть знают, что Россия — это, с позволения, не фраер какой, что можно и нужно облапошить, а игрок.

Но всё это — дела государственные. А сейчас меня ждал последний перед долгим расставанием семейный обед. Пусть мое семейство собралось здесь и не в полном составе — зятьев не было, они несли военную службу вдали от столицы. Или не совсем военную…

Карл Фридрих уже король! Но это не изменяет ровным счетом ничего. Надо, так и не станет короля в Швеции. А появится, например, наместник. И эту мысль я требовал с особым тщанием донести до шведов, чтобы у них не было соблазна сделать мою старшую дочурку вдовой.

Ну и пусть зятья служат на благо Российской империи. А я пока хоть немного пообщаюсь со своими самыми близкими и родными. Или не слишком близкими, но тоже как бы и родными.

Все уже ждали меня в просторной столовой. Когда я вошел, то первым делом ласково взъерошил волосы, а затем поцеловал в макушку своего главного наследника. Это уже стало, как ритуал.

Петруша тут же вскочил из-за стола и обнял меня. И сделал это не так скованно и испуганно, как в первые месяцы нашего общения после его возвращения ко двору, а горячо и совершенно искренне.

Я, признаться, приложил все свои немалые умения и душевные силы, чтобы ребенок чувствовал теплоту наших отношений. Чтобы я не казался ему жестоким тираном, хладнокровно погубившим собственного сына — его отца.

Хотя, наверное, без настоящей любви ничего бы не вышло. Как бы искусно я ни играл роль доброго деда, отца, мужа, если бы я искренне не ощущал подлинную, глубокую привязанность к Петру и другим членам моей семьи, вряд ли бы у нас получилась такая светлая семейная идиллия.

Ну или почти. Все же за столом были и те дамочки, к которым я не испытывал откровенно душевные чувства. Мои племянницы.

Я занял свое привычное место во главе широкого обеденного стола. По правую руку от меня сидел юный наследник, Петруша. По левую, чуть сбоку, расположилась Маша. Каждое место было символом. И я даже понимал, что моя жена, пусть и не императрица, не коронованная, должна быть рядом и справа. Но… нет, раз уж я взял такое правило, нечего отступать.

Марии Дмитриевне Романовой, в девичестве Кантимир, пока с большим трудом давалась роль матери для моих детей, а уж тем более — любящей бабушки для внуков. Но открытая враждебность и агрессия в ее сторону со стороны домочадцев уже не проявлялись, хотя поначалу опасные зачатки этого были налицо.

Маша нашла общий язык, скорее как подруги, с Анной. С Елизаветой вооруженный нейтралитет. И скорее это не заслуга моей жены, а то, что Лизкин поглощена своим ребенком и мужем. Случится, что она охладеет к Бориске, так может быть внутриродовая война. Постараюсь это предупредить.

Когда все расселись, один малыш, мой внук, вдруг заливисто и громко закричал. Я широко улыбнулся:

— Ишь, какой богатырь у тебя Лизкин! — искренне восхитился я. — Того гляди, скоро деда во время государственного совета перекрикивать начнет!

— Ну что вы такое говорите, батюшка, — лукаво усмехнулась младшенькая дочурка, Наташа. — Громче вас, наверное, звучали только трубы иерихонские, сокрушившие божьей милостью неприступный Иерихон!

— Шибко ты умная стала. Трубы Иерихонские… — усмехнулся я.

За столом прокатился веселый, искренний смех. Лишь внучка, Наталья Алексеевна, улыбнулась робко и сдержанно. Она еще не до конца чувствовала себя по-настоящему любимой и, как говорится, своей в этой стае.

Подбором достойного жениха для нее мы уже вплотную занимались. Да, она была еще, считай, совсем девочкой, и ни о каком реальном замужестве в ближайшие несколько лет не могло быть и речи.

Вот только время нынче стояло такое, что просчитывать ходы приходилось на годы вперед. Даже из Москвы, если не гнать лошадей до пены, добираться сюда добрую неделю, и это еще по хорошим, накатанным дорогам.

Так что пока сыщем жениха, пока пройдут долгие династические переговоры, пока он соизволит приехать в Россию на «смотрины». И никак иначе, ибо САМ русский император возжелал посмотреть на потенциального зятя… Ему ведь еще нужно дать время проникнуться подлинным русским духом, а не насаждать здесь свои западноевропейские порядки. Пусть местные ценности сейчас и далеки от той откровенной гнили, что я оставил в своем далеком будущем, но бдительности терять не стоило.

Да и вообще, не хотелось мне отправлять родную кровь куда-нибудь на чужбину. Вон, как я круто и расчетливо обошелся со своим зятем Карлом Фридрихом — не отпустил просто так, а уже целым шведским королем его поставил! Думаю, что этот факт в Европе будет оценен по достоинству.

Европа? А может и не она? Чего это только европейскими принцами нам обрастать? Подумаю над этой мыслью чуть позже более расчетливо.

— Аннушка, писал ли тебе что-нибудь супруг твой? — тепло спросил я у старшей дочери.

Анна Петровна, тяжелая, с большим животом, сидела напротив. Она жадно, не отрывая взгляда, смотрела то на сладкое густое варенье, то на соленые бочковые огурцы.

Вот же напасть! Лопает варенье вприкуску с огурцами за обе щеки, а лицо всё равно тощее, словно бы болезненное. Но кто их поймет, этих беременных женщин? Хочется — пусть ест. Потому для нее всегда на столе стояли и вазочки с вареньем, и хрустящие огурцы, и тонко нарезанный лимон прямо поверх сыра.

— Батюшка, отписался давеча, что благополучно прибыл в Стокгольм, — кротко ответила она, отправляя в рот очередную диковинную вкусовую комбинацию.

— Ну, значит, всё у него будет в полном порядке! Там же наш Борька! — звонко и безапелляционно вставила Елизавета.

Ох, как же неистово она гордилась своим мужем! Покорителем Швеции, человеком, который железной рукой диктовал волю не только самому шведскому королю, но еще и спесивым полномочным послам великих европейских держав. Лизка ходила таким гоголем, будто это она лично громила шведов, словно это она по ночам нашептывала своему благоверному, как правильно поступать на переговорах и что именно говорить.

Ну а я благоразумно не разочаровывал Елизавету. Не стал при всех указывать на то, что Борис Саксонский действовал исключительно в жестких рамках тех строжайших инструкций, которые я лично для него составил. И что рядом с ним неотступно находился Петр Иванович Скорняков — набирался дипломатического опыта и заодно зорко присматривал, что еще можно выгодно утянуть в русскую экономику. Да и хитрый лис Шафиров был там же, натаскивая молодого Саксонского перед каждым сложным раундом переговоров, словно бойцового пса.

Все за столом заулыбались. Это постоянное возвеличивание Бориса Августовича Саксонского из уст Елизаветы Петровны стало уже нашей доброй семейной шуткой, отличным поводом для того, чтобы ласково уколоть ее и подначить.

Но сегодня был необычный обед. Семья-то у меня куда больше, чем только прямые потомки. Сегодня во дворец были приглашены и по-царски встречены дочери моего покойного брата-соправителя, Ивана Алексеевича.

Во время трапезы я нет-нет да и посматривал на Анну Иоанновну. Пышная, грузная дамочка с густыми черными бровями — какие в своей прошлой жизни я видел разве что в кинохрониках про Брежнева — да еще и с пушком усиков, достойных юного кавалергарда. С руками, которые не у каждого кузнеца увидишь, большими и сильными. Взгляд у нее был тяжелый, исподлобья. Но сейчас она натянуто улыбалась, всеми силами стараясь мне понравиться.