— Как люди опытные, — Кузнецов обвел участников совещания тяжелым взглядом, — вы понимаете: мы не можем быть уверены в том, что эти чертовы «осси» первыми не сольют информацию о Линднер. Как они уже поступили с пресловутым меморандумом Шмидта.

В кабинете Истомина поднялся шум. Дипломаты возмущались не столько фактом предательства внутри соцлагеря, сколько собственной недальновидностью. Теперь каждому казалось, что этот вывод с самого начала лежал на поверхности, и лишь шаблонное представление о том, что подобного не может быть, притупило присущую им проницательность.

— А ведь и правда, им наше сближение с Федеративной Республикой — как кость в горле, — выразил общее мнение советник по экономическим вопросам Голубев. — Нельзя допустить, чтобы подписание документов сорвалось. Наш двусторонний товарооборот стремительно растет. И погубить все на взлете будет грубейшей политической ошибкой! Надо срочно спасать ситуацию.

— Мы, собственно, для этого здесь и собрались, товарищ Голубев, — ответил ему Стрелец. — Вопрос слишком щекотливый. Любая оплошность, любая неточность в наших действиях может не просто усугубить положение, но и полностью парализовать наши планы.

— Я хотел бы добавить к сказанному Константином Ивановичем, — Кузнецов обвел дипломатов тяжелым, угрожающим взглядом. — Ни одно услышанное здесь слово не должно покинуть стен этого кабинета.

— Так что, выходит, это они ее убили? — слова Серафимы Павловны произвели эффект разорвавшейся бомбы.

— Не ожидал, не ожидал, — Кузнецов с восхищением посмотрел на Цареву.

«Эта женщина стоит целого аналитического департамента», — в который уже раз подумал полковник.

— Получается, нам теперь и от местной полиции вроде как особо нечего требовать, — рассудительно продолжала секретарша.

— Это почему же? — не понял пресс-атташе Угрюмов.

— Потому что можно выйти на самих себя, — захохотал Кузнецов. — Вернее, на наших классовых братьев. Товарища Вольфа, товарища Эрнста и товарища Хонеккера. Недооценивать квалификацию немецких спецслужб, поверьте мне, — чревато. А этим убийством занимается не только уголовная полиция. К расследованию привлечены лучшие специалисты страны.

— Подведем итоги, — предложил Истомин. — На момент позиция посольства такова: мы глубоко сожалеем о случившемся, не имеем ни малейшего понятия, почему покойная оказалась возле нашей миссии, и рассматриваем ее появление здесь как трагическое стечение обстоятельств. Мы выражаем твердую уверенность, что полиция Федеративной Республики наилучшим образом и в кратчайшие сроки справится с расследованием. Никаких других комментариев. Мы не вмешиваемся во внутренние дела ФРГ.

— Но они там, под окном, хотят знать: как убийство диссидентки повлияет на судьбу саммита? — уточнил пресс-атташе Угрюмов.

— Товарищ Угрюмов, а как на судьбу саммита может повлиять то, что не имеет к нему никакого отношения? — Истомин начал выходить из себя. — Подготовьте соответствующий пресс-релиз и передайте его товарищу Басову на согласование. На сегодня все. И домашним своим посоветуйте: лишнего не болтать, в разговоры с незнакомцами не вступать. Это всех касается!

Стрелец вертел в руках конверт, который передал ему Фридрих Нойер. В нем лежала настоящая информационная бомба — коллективное прошение советских немцев, добивающихся выезда на историческую родину. Как оно попало к журналисту, тот распространяться не стал, но предложил сделку: Москва санкционирует выезд этих семей, а взамен получает лояльность прессы. Стрелец понимал, что Нойеру действительно под силу развернуть общественное мнение на сто восемьдесят градусов. Да и сам этот сюжет был настолько горячим, что мог легко затмить любое политическое убийство.

Вскоре после начала Великой Отечественной войны жителей Автономной республики немцев Поволжья превентивно депортировали в Казахстан, Западную Сибирь и Среднюю Азию, а само национальное образование ликвидировали. Территорию, где прежде проживало около полумиллиона человек, разделили между соседними областями РСФСР. Изгнанные получили статус спецпоселенцев: их лишили права на свободное передвижение и обязали регулярно отмечаться в комендатурах. Начиная с сорок второго, года большинство трудоспособных советских немцев мобилизовали в рабочие колонны. Мужчины и женщины трудились на лесозаготовках, в шахтах, на строительстве заводов. Условия были жестокими, смертность — высокой.

В шестьдесят четвертом году Президиум Верховного Совета СССР своим указом признал обвинения против советских немцев огульными и необоснованными. Тем не менее поволжскую автономию так и не восстановили. Опасаясь полной культурной ассимиляции, депортированные семьи изначально боролись за право массового возвращения на Волгу. Однако многочисленные петиции и сборы подписей не дали результата: в высших эшелонах власти решение заблокировали. Тогда люди стали рассматривать альтернативный вариант — выезд в ГДР или ФРГ.

Отнестись к предложению Нойера легкомысленно, спустив все на тормозах, Стрелец не мог. Во-первых, он сам по своей инициативе вышел на контакт с журналистом, и, как показала практика, игра стоила свеч. Во-вторых, Нойер был в курсе, кто именно передал Агнете меморандум Шмидта, и отлично понимал, чьи уши торчат из той провокации. Пока журналист не хотел раздувать скандал, но все могло измениться. «Такой мэтр публицистики должен быть если не на нашей стороне, то по крайней мере нейтральным», — решил Стрелец. Но как подать это прошение советским властям, да еще так, чтобы от него не отмахнулись, советник пока не понимал.

На пороге показался Кузнецов. Как всегда бесшумно, он возник словно из ниоткуда.

— О чем грустишь, Константин Иванович? — полковник вопросительно посмотрел на конверт.

— Игорь Прокопьевич, что-то мне подсказывает, ты давненько не курил. Так ведь можно и здоровье подорвать, — пошутил Стрелец.

— Это ты верно подметил, — согласился разведчик. — Прогуляемся?

— Почему бы и нет. Душновато целый день сидеть в четырех стенах в такую прекрасную погоду.

День стоял теплый, поэтому людей на набережной Рейна было много. Отыскав более или менее уединенный уголок, Стрелец протянул Кузнецову конверт.

— Чем еще ты хочешь испортить мне настроение? — полковник явно не ожидал ничего хорошего.

— С какой стороны посмотреть. Тема скандальная, не спорю, но, если правильно подойти, может и выкрутимся, — советник посмотрел другу в глаза.

— Ладно давай.

Полковник мгновенно пробежал письмо глазами.

— Что за ерунда? «Немецкий национальный комитет за выезд немцев из СССР»? — Игорь Прокопьевич посмотрел на советника тяжелым взглядом. — Костя, ты совсем с ума сошел?

— Игорь, надо спасать ситуацию.

— Костя, где твоя политическая чуйка? В СССР не может быть никаких национальных комитетов! Не может! Не может в принципе! Понимаешь ты это или нет?

Трагическая история поволжских немцев никак не затронула ни Стрельца лично, ни его семью. Она осталась где-то на периферии сознания, как сухой параграф из учебника. Конечно, если бы он заранее знал, что своенравная рука судьбы забросит его на полвека назад в семьдесят третий год, он бы подготовился. Но, как любил говаривать садовник его родителей: «Знал бы прикуп — жил бы в Сочи». Приходилось ориентироваться на ходу.

— Игорь, обрати внимание, они собрали тридцать шесть тысяч подписей, — Стрелец ткнул пальцем в бумагу. — Это, конечно, не миллион, но тоже немало. При том, что люди разбросаны по всей Сибири и Средней Азии.

— Костя, никто их не выпустит, даже не мечтай, — Кузнецов покачал головой. — Дашь волю им, следом придется открывать границу евреям, потом начнет колотить Прибалтику, загорится Кавказ. Ты понимаешь, о чем ты просишь? Если эта петиция попадет в Политбюро, этих несчастных подписантов отправят кого в лагерь, а кого — на принудительное психиатрическое лечение. Это не-воз-мож-но! — проартикулировал Кузнецов по слогам. — Где ты взял этот конверт?