— Я смотрю, ставки растут.

— Ставки все те же, Эгон. Обстоятельства просто оказались слишком переменчивыми. Постарайся обставить все так, чтобы он не смог уехать, ничего не подписав. И узнай у Истомина, какой цвет больше всего нравится Генсеку.

— Я тут подумал, — тихо рассмеялся Бар, — а что он подарит тебе в ответ? И какой вой по этому поводу поднимет оппозиция?

— Если саммит завершится успехом, этот кризис мы точно переживем, — уверенно заявил Брандт.

Ганс Вульке опоздал к началу новостей, но и увиденного хватило, чтобы вызвать у него приступ ярости. «И что за люди такие! — с досадой подумал он. — Клялись, что донесут до Брежнева свои опасения по поводу советско-немецкого сближения, а сами уложили Варшаву к его ногам и устроили целое шоу. Не хватило только масок и переодеваний». Советник чувствовал, что ГДР осталась один на один со своими сомнениями и мрачными перспективами, и от этого осознания на душе становилось совсем паршиво.

Встречаясь ранее с советским дипломатом Басовым, он практически в открытую намекал тому на существование «крота» в окружении Вилли Брандта, но русские почему-то до сих пор никак не отреагировали. Представить, что они настолько глупы, Вульке не мог. Он слишком хорошо знал этих людей, их изобретательный ум и воспитанную поколениями подозрительность. Сам Вульке не имел прямого отношения к разведке, но время от времени оказывал деликатные услуги Министерству государственной безопасности ГДР, а потому прекрасно понимал, как именно штази ведет свои дела.

Когда в прессе появился меморандум Шмидта, Вульке сначала обрадовался. Он был уверен, что секретный документ слил именно их агент, и рассчитывал, что со дня на день шпиона раскроют. На этом блистательная карьера Вилли Брандта и его кабинета бесславно закончилась бы, а вместе с ней ушли бы в прошлое и пресловутая разрядка, и все заигрывания с идеологическим врагом. Однако время шло, а громкого разоблачения так и не происходило.

Молчали советские, молчали и представители Федеративной Республики. Ему хотелось бы верить, что это затишье перед бурей, но по законам жанра все мыслимые сроки уже миновали. «Неужели ничего нельзя сделать? Или я неверно понял стратегический расклад?» — недоумевал он. Пожалуй, впервые в жизни Ганс Вульке не знал, как быть дальше.

Тем временем оператор крупным планом показывал лицо до крайности довольного Герека. Только что умиротворенный Леонид Ильич вручил ему Орден Ленина.

— Кажется, мы про… потеряли страну, — тихо произнес Вульке.

Он подошел к телевизору и раздраженно щелкнул переключателем. Как назло, по всем каналам крутили одни и те же новости. На экране мелькали счастливые лица людей, которых в этот момент он хотел видеть меньше всего.

Юрий Антонович Ледников с отвращением смотрел на жену. Все ее попытки начать диалог вызывали у него лишь глухую апатию.

— Юра, нам надо поговорить, — Марфа Григорьевна в который раз пробовала вытянуть его на откровенность.

— Марфа, скажи мне, нет, самой себе скажи, как ты могла?

В его голосе не было ни упрека, ни сожаления, ни гнева — только лишь одно сплошное равнодушие. От этого мертвенного тона ей становилось еще страшнее.

— Юрочка, мы не можем вот так вот просто делать вид, что ничего не происходит, — настаивала она в надежде спровоцировать мужа на скандал.

— Ты… — у него не было сил даже назвать ее по имени, настолько сильно предательство собственной жены подкосило посланника. — Ты… хочешь, чтобы я тебе объяснил, что ты натворила. Разве Кузнецов еще не сделал этого? У тебя есть хотя бы какие-то крупицы совести?

Марфа Григорьевна почувствовала, что муж начинает заводиться. Еще немного, и она его дожмет.

— А что тут такого, — бессовестно уставившись на него, продолжала супруга. — Я ж не каким-то там врагам! А нашим, советским… немцам!

— Сука! — голос Ледникова сорвался на визг. — Сука! Ты опозорила мою фамилию! Ты сломала мою карьеру! Ты Родину продала! Сколько они тебе заплатили? Ты про сына нашего подумала? Куда он теперь? На стройки народного хозяйства? Ты его к этому готовила? Мразь… Я тебя из дерьма вытащил, мир тебе показал, а ты в шпионов решила поиграть! Чем они тебя купили?

— Молодец! — Марфа Григорьевна торжествовала: она наконец добилась своего.

— Еще и к Зотову этому полезла! Какого черта он тебе сдался? Тебе что, не хватало жертв без волосатой руки в Политбюро. Так нет, решила, что стала владычицей морскою! Небось, перлась навстречу к врагу и представляла, как едешь в посольском лимузине, дура!

— Может, теперь поговорим? — спокойно предложила она.

— Да иди ты со своими разговорами в… штази!

— Давай, Юрочка, давай, выскажи все, что думаешь! Я послушаю, а потом слушать будешь ты.

— Поучать меня вздумала! — зарычал он.

Неизвестно, сколько бы еще продолжалась эта полная отчаяния перепалка, если бы Марфа не сделала то, что сделала.

Она тяжело поднялась со стула, медленно ушла в спальню и вернулась оттуда с обычным целлофановым пакетом. Женщина небрежно бросила его на стол.

— Что это? — удивленно спросил Ледников.

— Посмотри, — равнодушно предложила она.

Юрий Антонович заглянул внутрь.

— Что это такое? — искренне изумился он, меняясь в лице.

— А ты не догадываешься?

— Нет! — Ледников поднял взгляд на жену.

— Ну, Юрочка, не будь ханжой, — Марфа Григорьевна цинично усмехнулась. — Это всего лишь милые материальные свидетельства того, чего ты мне дать так и не смог.

Он все еще до конца не понимал, что она имеет в виду. Сама же Марфа прекрасно знала: каждое слово, сказанное в этой квартире, внимательно слушают и записывают на магнитную пленку. И от этого осознания она испытывала такое извращенное наслаждение, какого не знала никогда в жизни.

— Не нравится? — продолжала она, глядя на его побелевшее лицо. — Мне вот тоже многое не нравилось… Вот… нашла замену. На этом меня и подловили.

— Ты… Ты…

Он смотрел на нее и не узнавал собственную жену. Перед ним стояла совершенно чужая, незнакомая баба.

— Так ты все это время обманывала меня? — он поспешно перевел гнев в плоскость семейных отношений.

— Нет, дорогой, — Марфа холодно покачала головой. — Это ты обманывал и себя, и меня.

В комнате установилось гнетущее молчание. Даже при том, что их взгляды на совместную жизнь никогда особо не совпадали, ни один из них не мог вообразить подобной развязки.

— Ты, Юра, посмотри правде в глаза, — отстраненно произнесла она. — В том, что произошло, виноваты мы оба.

— Не смей!

— Не смеши меня! — Марфа резко подалась вперед. — Давай лучше думать, как нам теперь выкарабкаться из этой ямы с дерьмом, в которую нас столкнула жизнь.

Серафима Павловна Царева испытывала сильный дискомфорт. Ее дико раздражало, что она оказалась на периферии событий и ничего не знает о происходящем в посольстве. Басов буквально не вылезал из кабинета Истомина. О чем они там шушукались с утра до вечера, секретарша не имела представления и понятия не имела, как подступиться, чтобы разузнать хоть что-то.

Обычно спокойный Кузнецов теперь бегал по коридорам как заведенный. Впрочем, все остальные коллеги в эти дни тоже работали с удвоенной нагрузкой. А вот посланник Ледников передвигался по зданию словно привидение и был бледнее моли. На вопросы он отвечал невпопад, а некоторые и вовсе игнорировал. От его привычного высокомерия остались рожки да ножки.

Царева решила выпить кофе в компании жены советника Басова.

— Альбиночка, здравствуйте! Как поживаете? Давненько я от вас ничего не слышала, — секретарша посла с приветливой улыбкой прижала трубку к уху.

— Ой, Серафима Павловна, я так рада вас слышать, — отозвалась Альбина. — Сама все собиралась набрать. Как вы поживаете? После того дурацкого женсовета не было времени даже переговорить по-человечески…

— И не говорите… Все-таки такого от Марфы Григорьевны никто не ожидал, — многозначительно вздохнула Царева.