Его пульс участился, когда они втиснулись в массу тел возле открытого конца арены. Какой-то торговец с повязкой на глазу вцепился в Паво, дергая его за рукав. Он извернулся, чтобы стряхнуть мужчину, и налетел на кого-то впереди. Часовой гарнизона, который пересек путь Паво. Часовой остановился и свирепо уставился на него; его узкий нос сморщился над густыми темными усами и бородой. Паво вытаращился на мужчину, уверенный, что тот сейчас поднимет тревогу. Но часовой лишь зарычал и толкнул Паво в плечо основанием ладони, затем протиснулся мимо и скрылся в толпе. Паво с трудом скрыл шок и облегчение.

— Продолжай идти, — прошипел Фалько, хватая его за руку. — Мы идем к акрополю и не оглядываемся.

Семеро продолжили путь через море потных лиц. Громогласное ликование толпы теперь, казалось, сотрясало землю под ногами, барабанная дробь отдавалась в костях. Паво бросал украдкой взгляды поверх голов толпы. Теперь он мог видеть весь амфитеатр на фоне склона акрополя. На вершине центральной части трибун он увидел деревянное ограждение — похожее на римскую кафизму — задрапированное шелками и украшенное зороастрийскими символами.

Две фигуры прильнули к балкону, злобно взирая на битву внизу. Сердце Паво замерло, когда он узнал первого — широкий, как бык, в бронзовых доспехах и плаще с золотой нитью, гладкие темные волосы стянуты в хвост из локонов. Тамур!

Рядом с ним была другая фигура. Сгорбленное создание в синей мантии, лысое и бледное. Свет мерцающего факела внутри ложи придавал его чертам демонический оттенок, зажигая огнем золотистые глаза. Шаг Паво невольно замедлился, и он вспомнил всё, что рассказывал ему Халед.

— Паво, в чем дело? — спросил Фалько, замедляя шаг вместе с ним.

— Кажется, это он... Рамак.

Изможденное лицо Фалько побледнело.

— Лысый, как стервятник, но еще уродливее?

— Он самый, — ответил Паво.

— Не поднимайте голов, — прошипел Феликс через плечо, тоже заметив эту пару.

Он кивнул на ближний край ступенчатых рядов амфитеатра. Над верхними ступенями начинался короткий подъем по осыпи, поросшей пальмами и кустарником, а затем, у самого края плато акрополя, возвышался дворец. Сброд на деревянных ступенях возмутился попыткам Феликса и Хабитуса протолкаться сквозь них. Но тут вперед вышли Зосима и Кводрат, и сопротивление быстро угасло. Паво вел Фалько следом, пока они пробирались к верхним рядам амфитеатра.

Паво бросал украдкой взгляды по сторонам. Пуштикбаны, расставленные по верхнему ряду сидений, выглядели зоркими и бдительными; они часто отвлекались от боя на арене, чтобы осмотреть толпу и окрестности.

— Часовые следят за всем, — прошипел он, бросив взгляд на ближайшего стражника, а затем прищурившись на солнце, чтобы рассмотреть силуэт дворца. — Нам ни за что не забраться туда незамеченными! Нам нужен отвлекающий маневр.

В этот момент шум битвы стих. Рамак начал распевать гату, увлекая за собой толпу. Паво обернулся, нахмурившись, и увидел, что все вокруг молятся вместе с архимагом. Затем его взгляд зацепился за пару окровавленных, промокших от пота воинов, стоявших на коленях перед грязным камнем на дне арены. Кровь, казалось, застыла в его жилах, когда он заметил сверкающие ледяные голубые глаза одного из них.

— Митра... неужели это... — выдохнул Феликс рядом с ним.

— Галл! — закончили за него Кводрат, Зосима, Хабитус, Сура и Паво.

Феликс недоверчиво покачал головой.

— А это... Карбо?

При этих словах Фалько вцепился в руку Паво; мрачная тень легла на его лицо.

— Он сказал Карбо?

— Да, — нахмурился Паво, — твой товарищ из Парфянского.

Лицо Фалько потемнело, как грозовая туча.

— Карбо... — прорычал он, словно разъяренный пес, а затем голос упал до низкого рыка: — Значит, ты вернулся?

***

— Вот и всё? — прохрипел Галл, обессиленный; молитва эхом звучала вокруг него. — Они поют своему богу, а потом вышибут нам мозги?

Карбо не отвечал. Он, казалось, смотрел в одну точку в толпе, у верхнего ряда сидений. Его губы подрагивали, беззвучно шевелясь.

Фалько?

— Центурион? — Галл нахмурился, щурясь вверх, не в силах ничего различить в море поющих лиц.

— Я готов умереть, трибун. Мой позор почти смыт. Теперь я знаю это наверняка, ибо тени моего прошлого пришли смотреть.

Галл склонил голову в жалости. Человек лишился рассудка в последний миг.

— Меня не покупал персидский хозяин в шахтах, — слова Карбо звучали слабо и сдавленно. — Я сбежал.

Галл поднял голову, чувства его обострились.

Лицо Карбо было мокрым от слез.

— Мы планировали это месяцами, я и мои товарищи из Парфянского. Стражники поручили мне поработать на поверхности всего один день, чтобы расчистить завалы после песчаной бури. Это был момент, которого мы ждали. Моей задачей было незаметно ускользнуть и спрятаться в скалах неподалеку до наступления ночи, а затем отвлечь стражу от краев шахтного ствола каким-нибудь шумом. Но тот день напомнил мне, каково это — чувствовать солнечный свет на коже. Я видел цветы, порхающих птиц. Я слышал порывы свежего ветра в ушах, чувствовал, как он наполняет легкие. Мне удалось ускользнуть от взглядов стражников. Мне удалось спрятаться в скалах до темноты. Но потом я увидел, насколько хрупок был наш план. Там было около двадцати стражников, и они были верхом. Если бы я поднял шум, чтобы отвлечь их, меня бы наверняка схватили, как и моих товарищей, попытайся они вырваться из шахты. Поэтому я выбрал свободу. Я побежал. Я бежал неделями. Через заросли кустарника, через пыльные равнины, всегда на запад, домой. Я бежал так быстро, как мог, молясь, чтобы стук крови в ушах заглушил воображаемые крики моих товарищей. В конце концов я забрел в пустыню. Я спал в дюнах, и именно тогда начались кошмары — кошмары, которые мучают меня с тех пор. Но у меня была свобода, или я так думал. Она длилась лишь до тех пор, пока греческий работорговец не нашел меня, шатающегося по пескам, полубезумного от солнца. Он заковал меня, и много лет спустя я вернулся в Империю в цепях. Провидение позаботилось о том, чтобы меня освободили для службы в легионах снова... — его грудь часто вздымалась, голова была опущена и тряслась. — Вновь свободен, но навеки закован в кандалы своего стыда.

Галл услышал эти последние слова так, словно их вырвали из его собственного сердца. Но вина, плясавшая в глазах этого человека, зрела куда дольше, чем у Галла.

— Люди Парфянского поддерживали во мне силу в тех шахтах — отец Паво больше всех. Но когда я был им нужен, я бросил их. Моя трусость обрекла их на долгую смерть. Теперь вы, конечно, должны понять, почему я не мог отказаться, когда император Валент предложил мне шанс вернуться в эти земли. Кошмары и голоса преследовали меня слишком долго. — Он снова кивнул на то, казалось бы, ничем не примечательное место высоко на трибунах. — Сегодня сами тени тех, кого я предал, смотрят из толпы. Я ищу лишь двух вещей: искупления и смерти. Сегодня, похоже, я получу лишь одно.

Плечи мужчины поникли, и он умолк. Галл чувствовал, как в его сердце борются сочувствие и отвращение, пока не осознал, что чтение гаты закончилось. Пение толпы стихло. Рамак перегнулся через балкон кафизмы и указал похожим на коготь пальцем вниз, на пол арены.

— Ахура Мазда взирает на нас. Низвергнем же римлян в царство Ахримана!

Человек с молотом кивнул Галлу. Грубые руки схватили его за плечи, таща к камню казни.

***

Слова Фалько эхом звучали в ушах Паво. Он обнял отца за плечи, хмуро глядя вниз на Карбо. Но пока в жилах Паво кипела ярость, гнев Отца прошел, словно улетевшая темная туча.

— Но он предал тебя? Иначе ты мог быть свободен давным-давно.

— И все же я готов поспорить, что его годы свободы были мучительны, — Фалько похлопал Паво по руке. — Он вернулся, чтобы встретиться со своим прошлым. Это главное.

Он согнулся в приступе кашля, брызгая темной кровью на свои узловатые руки.

— Паво, не позволяй гневу отравить то время, что у нас осталось.