— Успокойся, — Халед схватил его за плечи. — Закрой глаза. Сосредоточься на дыхании. Пусть каждый вдох достигнет живота, наполнит легкие, насытит кровь.
Паво кивнул, крепко зажмурившись. Сердце сначала бешено колотилось, потом замедлилось. Воздух был все еще спертым, но более глубокие вдохи, казалось, охлаждали и успокаивали его. Сердцебиение пришло в норму, пока он боролся со страхами.
— Теперь идем, — поманил Халед, косясь одним глазом на стражника, хмуро глядящего на них из устья туннеля.
Они шли дальше, пока свет факелов из главной пещеры не превратился лишь в тусклое свечение, пляшущее на кристаллах. Время от времени туннель расширялся там, где люди рубили соль. Там были пары и тройки людей, согнувшихся вдвое, пока они долбили породу.
— Почему они продолжают работать — похоже, в этих туннелях нет стражников? — спросил Паво.
— Это потому, что ни один стражник не захочет спускаться в эти смертельные проходы, — ответил Халед. — Они продолжают работать, потому что стражники, ждущие у устья каждого туннеля, знают, сколько там людей, и ждут двенадцать корзин соли от каждого за смену. Если будет хоть одной корзиной меньше...
Паво кивнул:
— Могу представить.
Они продолжили путь, проходя мимо другой группы рабочих. Одна скелетоподобная фигура дрожала, бьясь в лихорадке и с трудом втягивая воздух. Когда Паво проходил мимо, человека вырвало, и он сплюнул густые сгустки крови. Черной крови. Сердце Паво заледенело при этом зрелище, вспомнив описание болезни, данное Халедом. Он гадал, жалеть этого человека или завидовать ему — ведь смерть наверняка стала бы своего рода свободой.
Они дошли до конца туннеля и осмотрели пласт соляного кристалла перед ними. К счастью, здесь они могли выпрямиться во весь рост, но мало чему еще можно было радоваться в этом месте. Они с Халедом обменялись усталыми взглядами, прежде чем приняться рубить забой. Соляные осколки и пыль осыпали их при каждом ударе.
Паво остановился, закашлявшись. Он повернулся, чтобы наполнить корзину, кряхтя, пока бросал в нее куски соли.
— Сюда и человек влезет.
— Многие пытались сделать именно то, о чем ты думаешь: спрятаться в корзинах, которые поднимают на поверхность на блоке.
— Правда? — Глаза Паво сузились, заинтригованные.
— Да, шахта — единственный путь внутрь или наружу. — Халед покачал головой. — Но наверху у них есть люди, проверяющие каждую корзину. Тех, кого находят внутри, отправляют прямиком обратно вниз. Лестницы им не нужны, если ты понимаешь, о чем я.
Паво слабо кивнул, в ужасе. Он посмотрел на разбитый соляной забой перед ними, затем взвесил кирку в руке.
— Кто-нибудь когда-нибудь пытался прорыть туннель наружу?
Лицо Халеда вытянулось, затем он разразился громовым хохотом, заполнившим конец туннеля.
— Если и пытались, то, может быть, через пару сотен лет они доберутся до поверхности! — Он ткнул пальцем вверх. — Я же говорил тебе, сотни и сотни футов сплошного камня. Если думаешь, что добывать соль тяжело, попробуй помахать киркой по этому! — сказал он, кивая на плоский участок синего сланца с прожилками красноватой породы.
Паво пожал плечами и снова принялся махать киркой. За несколько часов они наполнили восемь корзин. Паво относил каждую полную корзину обратно к устью туннеля и в пещеру; его огрубевшие ноги теперь легче двигались по неровному полу. Воздух в главной пещере казался почти роскошным по сравнению с теснотой туннеля. Он поспешил к краю главной шахты, где прицепил корзину к системе блоков. Он рискнул взглянуть вверх на диск света и содрогнулся при мысли о несчастных, которые спрятались в корзинах и оказались в нескольких футах от свободы, купаясь в дневном свете несколько биений сердца, только чтобы быть сброшенными обратно в шахту на верную смерть.
Почувствовав на себе тяжелый взгляд Горзама, он поспешил обратно в туннель, согнувшись в три погибели, чтобы пробраться в самый конец. Там они с Халедом продолжили рубить соляной забой. Прошел еще час, и плечи Паво начали ныть. Он уже привык к жгучей жажде, сопровождавшей каждую смену, но в этом безвоздушном туннеле она стала невыносимой. Жалость к себе улетучилась, уступив место гневу. Он ощутил новый прилив сил и принялся рубить с удвоенной яростью. Вексилляция почти полностью уничтожена, его друзья мертвы или сгинули где-то в этом подземном Аиде. Эту миссию прихлопнули, как назойливую мошкару, Тамур и его хозяин Рамак. А чернодуший ублюдок Горзам расхаживает по этим шахтам, нося на груди фалеру. Фалеру Отца. Отца, чьи кости, без сомнения, лежат где-то в пыли этой вонючей, грязной дыры в сердце Персии — дыры, в которой и он сам умрет рабом. Рабом! Он зарычал, и зубы его скрежетнули друг о друга, словно камни. Он яростно бил по соляному забою, пока осколки — иные размером с человека — не посыпались на пол вокруг него.
— Стой! — крикнул Халед, хватая его за руку.
Паво замер с поднятой над головой киркой, тяжело дыша.
— Ты обрушишь туннель нам на головы, — продолжил Халед с расширенными глазами, указывая на большую трещину, змеящуюся по потолку. — Я видел, как многие гибли вот так, раздавленные кристаллами.
Паво отшатнулся, привалился к стене туннеля и уронил лицо в ладони.
Халед присел перед ним на корточки.
— Паво? Что случилось?
— А что в порядке? — пожал плечами Паво, стягивая тряпку со рта и носа. — Это место высасывает надежду из каждой моей мысли. Если побег невозможен, то какой смысл жить дальше в этом проклятом колесе?
Халед кивнул и сел, сцепив руки перед собой.
— Твои слова вторят моим мыслям в первый год здесь. Я столкнулся с невозможным: переживать эту пытку каждый день в надежде, что для меня что-то изменится, что я снова стану свободным.
— Надежда? — Паво поднял голову, качая ею.
— Она исходит из моей веры, Паво. Архимаг Рамак отнял у меня всё в тот день, когда бросил сюда. С тех пор Горзам каждый день сыплет соль на эти раны. Но никто не может отнять свет Ахуры Мазды у моего сердца. Его истина — мое вдохновение. — Он прижал руку к своей костлявой груди. — Она живет во мне, а я живу благодаря ей. — Он нахмурился и посмотрел на Паво пристальным взглядом. — Ты так и не сказал мне: на какого бога уповают ваши легионы во времена тьмы?
Паво подумал о набожном и воинственном Баптисте, от которого теперь остались лишь кости в пустыне. Он подумал о своих поклоняющихся Митре товарищах из XI Клавдия — сколько из них теперь стали лишь тенями?
— Времена меняются для людей римских легионов. Многие теперь поклоняются христианскому Богу; другие, как люди моего легиона, остаются верны старым обычаям и поклоняются... поклонялись Митре.
— Митра — друг Ахуры Мазды? — Лицо Халеда озарилось широкой улыбкой.
Паво неуверенно кивнул. Он знал лишь то, что митраизм легионов берет свое начало далеко к востоку от Римской империи. До падения Дунайского лимеса он часто посещал митреум близ форта в Дуросторуме со своими товарищами из XI Клавдия. Он живо помнил обряд посвящения в той сырой подземной камере — как Кводрат прижимал раскаленный клинок к его руке. И все же веру он обрел не в Митре, а в легионерах, которых узнал как родных. Они доверяли ему, как брату. А он — им. Жгучая скорбь кольнула глаза.
Но Халед, казалось, перенесся мыслями прочь из шахты, вспоминая:
— Митра разделяет истину Ахуры Мазды. Митра — это любовь, привязанность, дружба, свет солнца. Митра — спутник в жизни, в битве и в загробном мире. — Он взглянул на Паво, словно выходя из транса. — Ты и твои люди мудро выбрали свою веру, римлянин.
— Возможно, но тогда я бы надеялся, что Митра подаст мне знак надежды... — он осекся, нахмурившись.
Халед тоже нахмурился.
Оба посмотрели на соляной забой в конце туннеля. Оттуда, где Паво выломал огромные куски соляного кристалла, доносился едва слышный звук. Далекое шипение.
— Вода? — прошептали они в один голос.
Они подползли обратно к забою и начали осторожно откалывать куски. Они работали, двигаясь на звук шипения, больше часа, пока не стали слышать его отчетливо. Когда Паво отколол очередной осколок, звук сменился бульканьем. Оба мужчины вскрикнули, когда скудная струйка кристально чистой, ледяной воды вырвалась из крошечного отверстия, полилась через выступ осадочной породы и утекла в трещину в полу. Они посмотрели друг на друга, и их лица расплылись в невероятных улыбках; затем они подставили ладони под струю. Каждый набрал пригоршню и выпил в тишине, осушив все до последней капли. Они делали это снова и снова, пока животы не наполнились, а затем принялись плескать воду на лицо и волосы, охлаждаясь и смывая грязь из пота и пыли. Холод внутри и снаружи был подобен самому успокаивающему бальзаму. Паво удивился звуку своего и Халеда смеха — это лекарство помогло растворить мрачные мысли. Он осторожно поднял кирку, чтобы отколоть еще кристаллов от отверстия к источнику, но Халед снова схватил его за запястье.
