— Да, армия... но полуслепая и хромая, — криво усмехнулся Паво, глядя на жалкие кучки рабов, сжимающихся под кнутами стражников по всей пещере.

Внезапно позади него раздался хруст костей. Он резко обернулся и увидел, как Халед разминает свои мучительно худые узловатые конечности, заведя руки за спину, отчего кости в его груди щелкали.

— Говорю тебе, так в конце смены будет меньше мучений, — сказал Халед, видя, как Паво морщится от каждого хруста и скрипа. — Разве это не помогло тебе вчера и позавчера?

Паво вздохнул, кивнул и принялся повторять разминку мужчины. Сначала он растянул подколенные сухожилия, сев на самый ровный участок пола камеры и потянувшись к пальцам ноги, пока задняя часть ноги не начала гореть, прежде чем переключиться на другую. Он бросал украдкой взгляды на Халеда и снова гадал, как долго этот человек здесь находится. «Годы», — вот и всё, что ответил Халед, когда он спросил.

— Скажи, когда тебя привели сюда, спахбад Тамур, должно быть, был совсем мальчишкой? — спросил он, пытаясь вычислить срок пребывания Халеда в шахтах.

— О да, юный мальчик с гибким, податливым умом, — пожал плечами Халед, затем скрутился так, что хрустнули лопатки. За этим последовала неуместная гримаса облегчения. — Его отец, Кир, был спахбадом Персиды до него. Благородная душа, но он пренебрег воспитанием и обучением сына. Так Тамур попал под влияние других...

Паво нахмурился, опускаясь на одно колено и подаваясь вперед, чтобы растянуть мышцы бедра.

— Да, кого?

— Того же пса, что повинен в том, что меня бросили в это место. Рамака, архимага Храма Огня. — Взгляд Халеда стал отсутствующим и затравленным. — Спахбад Тамур командует огромным крылом саваран. Шахиншах Шапур доверяет Тамуру. Но именно Рамак на самом деле правит сатрапией Персида. Была междоусобная война, тринадцать лет назад; меня заковали в цепи и заставили сражаться как пайгана в армии Тамура. Он был тогда юным воином — чуть больше чем мальчишкой, как ты говоришь, — слишком пылким и еще не понимающим, что его приказы могут стоить людям жизни. В тот день он послал нас против гунда клибанариев. Тысяча железных всадников. Один на один, пайган против клибанария. — Халед покачал головой.

— Клибанарии почти непобедимы, не так ли? — спросил Паво, вспоминая страшных, закованных в железо всадников в масках из пустыни.

— Непобедимы? Я тоже так думал когда-то. Лучшие клинки — копья и мечи — тупятся об их пластинчатый доспех. Но потом я увидел, как пастуший мальчишка свалил одного из них своей пращой. Выстрел пробил железную пластину, словно бумагу. Так что в тот день на поле битвы у меня за поясом была праща. — Он сделал жест рукой, будто раскручивая воображаемую пращу. — Свалил троих, прежде чем нас смяли. Армия Тамура в тот день была отброшена. Тогда в его сердце еще оставался свет, и поначалу он утешал нас. Но когда Рамак допросил его перед строем, требуя ответа за поражение, его настроение испортилось. И он выместил свой гнев на своих пайганах, заявив, что некоторые из нас пытались бежать и стали причиной поражения. Некоторые так и сделали, — пожал он плечами, — но не я. Несмотря на это, Рамак счел нужным обвинить меня и сотню тех, кто сражался под моим драфшем. — Он развел руками, словно в изумлении. — И вот моя награда.

Его горькая улыбка угасла.

— Многие из моего народа следуют благородным традициям старой Персии, традициям, в которых воспитали меня: говори тихо и красноречиво, никогда не критикуй дурной совет, не смотри жадно на еду, которую тебе несут, всегда говори правду... никогда не обращайся дурно с рабом. В отдаленных сатрапиях рабам дают три дня отдыха в месяц, их не подвергают насилию, и они могут надеяться на свободу. Такие добродетели угодны нашему Богу, Ахуре Мазде, но не в этих землях — не Рамаку. Архимаг мало что делает для поддержания славы Ахуры Мазды, ибо он слишком занят тем, что жаждет и приумножает свою собственную. Он говорит о Персии и Риме как об истине и лжи. Единственная истина в том, что Рамак — это и есть ложь. — Он на мгновение умолк, с трудом сдерживая гнев. Затем хитрая улыбка тронула его старое лицо. — Когда амбициозный человек стремится подчинить себе богов, царям, империям и армиям стоит поберечься.

— И не говори, — Паво криво усмехнулся, вспоминая события вокруг миссии на Босфоре.

Затем он встал, чтобы начать разминать руки. Он размышлял о значимости этой пары, Тамура и Рамака. Похоже, они знали о миссии за свитком. Значит, они должны были знать о его важности. Он еще ничего не говорил Халеду о свитке. Он быстро проникся симпатией к этому человеку и начинал доверять ему, но прошлый опыт велел остерегаться незнакомцев под личиной друзей. Поэтому он решил действовать осторожно.

— Этот Рамак... как далеко простираются его властные амбиции?

Халед встряхнул руками и покрутил головой, разминая шею.

— Этот человек с радостью вогнал бы клинок между ребер шахиншаха Шапура, затем сел бы на его трон в Ктесифоне, и все равно не был бы доволен. Но он не может этого сделать — ибо остальные сатрапии раздавят его. Контроль только над сатрапией Персида не утолит желания Рамака. Ему нужно золото, чтобы пополнить армию, чтобы бросить вызов Шапуру.

Холодная дрожь пробежала по спине Паво при мысли о разрушенном состоянии Страты Диоклетиана, а затем о римской Сирии и богатствах, которые завоеватель мог бы собрать с этой земли.

— Лакомая цель. И если свиток останется утерянным — вполне достижимая, — пробормотал он себе под нос.

— А? — Халед склонил голову набок.

Паво покачал головой.

— Ничего... может, поговорим об этом позже. — Он попытался сменить тему, но понял, что Халед наконец ответил на его вопрос. — Ты сказал, тебя схватили и привели сюда тринадцать лет назад?

Халед вздрогнул.

— Верно, — сказал он, сжимая губы и подкручивая кончики усов. — Прошло много времени. Но это место меня не сломает. Я не позволю. Я молюсь Ахуре Мазде каждый день и прошу его вернуть меня к семье. Они там, — сказал он, глядя вверх, словно мог видеть сквозь сотни футов толстой скалы и выйти на дневной свет. — Я снова буду с ними.

Паво опустил взгляд.

— Прости, я не хотел бередить твои раны.

Но что-то кричало в его мыслях. Если Халед выжил здесь тринадцать лет, то, возможно, были и другие, кто выжил в течение...

— Тот факт, что я не знаю никого в этих шахтах, кто был бы здесь дольше меня, говорит мне кое о чем, — продолжил Халед, и одинокая слеза застыла на его веке. — О том, что мне суждено жить до тех пор, пока я не воссоединюсь с ними.

Его слова ударили Паво, как удар под дых. Отец был мертв. Он знал это в глубине души все это время, но правда ощущалась как ледяной кинжал в сердце. Он скрыл свою муку, поспешно повязав тряпку на нос и рот, готовясь к предстоящей смене. Но его губы дрожали, а жжение в глазах затуманило зрение пеленой слез.

Внезапно наконечник копья снова загремел по прутьям. Оба мужчины напряглись. Сердце Паво заколотилось. Горзам отпер камеру и запустил внутрь еще пару стражников, которые поспешили упереть острия копий в спины Паво и Халеда. Горзам щелкнул кнутом по пыльному, соленому полу камеры, и этот звук стал достаточным сигналом для обоих мужчин, чтобы покорно выйти в пещеру.

Эхо ритмичных ударов кирок усилилось, когда они побрели по одному из мостков, змеящихся вдоль стены пещеры. Когда они подошли к пандусу, ведущему вниз на пол пещеры и к соляному забою, где они работали последние недели, Паво повернул, чтобы спуститься.

Но Горзам ткнул рукой с зажатым кнутом в грудь Паво.

— Не сегодня, — рявкнул он, затем кивнул на дальний край пещеры.

Там сеть туннелей паутиной расходилась от главной пещеры вглубь скалы. Каждый туннель был едва освещен и достаточно высок только для того, чтобы в него поместился согнувшийся человек. Горзам с трудом сдерживал радость.

— Сегодня вы работаете в червоточинах.

Паво почувствовал, как Халед напрягся при этих словах. Затем другой стражник ткнул тупым концом копья в спину перса, заставив его споткнуться и побрести дальше, по мосткам к ближайшему входу в туннель. Халед взял корзину и кирку из кучи у прохода, затем присел и юркнул внутрь. Паво взял кирку и последовал за ним, согнувшись в три погибели. Воздух здесь был удушающим, и он сразу почувствовал, как сдавило грудь. Его учащенное дыхание едва справлялось с подступающим головокружением. Пока он спотыкался в темноте, острый камень над головой царапал спину, а облака пыли, гуще чем когда-либо, набивались в глаза и рот. Паника начала охватывать его, когда он почувствовал, что стены туннеля сужаются, становясь похожими на гробницу. Он споткнулся и упал, затем выпрямился, прижавшись спиной к острым, как кинжалы, кристаллам стены, часто дыша.