— Он принес вести с запада, архимаг Рамак, — сказал разведчик. — Мы нашли его лежащим на лошади, при смерти, в сердце пустыни. Он утверждает, что нападение его людей на римскую колонну провалилось, и он скакал несколько дней без остановки, чтобы донести весть до вас.

Джаббах кивнул.

— Это правда. Ибера, которого вы внедрили к римлянам, с ними не было, но мы все равно сражались храбро. Мы почти победили, пока в последний момент маратокупрены не спасли римлян.

— Значит, ты скакал на пороге смерти, чтобы сообщить мне, что римская колонна продолжает путь? — спросил Рамак, присев на корточки и обхватив челюсть Джаббаха ладонью.

Джаббах почувствовал, как взгляд этого человека скребет по его душе. Он слабо кивнул.

— Я происхожу из благородного рода. Как мой отец и его отец до него, если я беру монету за дело, я не успокоюсь, пока не увижу, что дело сделано.

— Весьма благородно, — кивнул Рамак, сжав губы. — Благородный глупец до самого конца. Ибо только глупец предстанет передо мной с провалом.

Джаббах нахмурился, когда хватка Рамака на его челюсти стала жестче. Губы архимага скривились в гримасе, и он сжимал пальцы, пока рука не задрожала, а ногти не вонзились в плоть Джаббаха до крови. Но Джаббах не дрогнул. Его глаза бегали по лицу архимага. Похоже, благородство не входило в число добродетелей этого святого человека.

— Если я должен умереть за свою неудачу — да будет так.

Рамак разжал пальцы и выпрямился во весь рост. С горловым, но безрадостным смехом он повернулся к огненной яме и начал возиться с чем-то, лежащим внутри.

— Нет, ты будешь жить.

Джаббах нахмурился, переступая с ноги на ногу, чтобы разглядеть руки архимага.

— Ты будешь жить, — подтвердил Рамак, — ...в самых глубоких камерах моих соляных копей.

Сердце Джаббаха замерло, а затем загрохотало от ужаса. Мрачные легенды об этих копях ходили далеко среди его народа. О них говорили как о преисподней, полной противоположности широким и бесконечным равнинам живых. Место, где люди проживали жестокие и короткие жизни во тьме и нечистотах.

— Нет... НЕТ! — выдохнул он, отползая от Рамака к выходу из храма. Он увидел дневной свет снаружи и потянулся к нему, карабкаясь на четвереньках. Но тут в проходе возникли два силуэта в крылатых шлемах, преграждая ему путь. Персидский разведчик схватил его за плечи и потащил назад, снова заставляя встать на колени.

— Убейте меня! — Джаббах вцепился в бедро разведчика; глаза его безумно бегали. — Не отправляйте меня в эти шахты! Ни один человек не должен столкнуться с такой судьбой!

— Держи его, — сказал Рамак, все еще занимаясь чем-то в огне.

Шея Джаббаха хрустнула, когда разведчик схватил его за волосы и дернул голову назад. Глаза его вылезли из орбит, когда он увидел, как Рамак отвернулся от огня. Человек ухмылялся, поднимая двузубую, раскаленную добела кочергу, только что вынутую из пламени.

— А в темных, лишенных воздуха шахтах, — с восторгом произнес Рамак, — зрение тебе особо и не понадобится.

Последнее, что увидел Джаббах, были кончики кочерги и звериный оскал Рамака на фоне испепеляющего жара. Раскаленное железо приближалось все ближе и ближе, пока не заполнило все поле зрения. Затем, с парой глухих хлопков и неземной болью, заполнившей голову подобно огню, зубцы вонзились в его глазные яблоки и погрузились в глазницы. Влажная горячая жидкость хлынула из глазниц по щекам, и он услышал собственный звериный вой. Вечная тьма накрыла его.

Пока разведчик тащил его прочь за волосы, он слышал, как архимаг говорит, словно обращаясь к самому огню:

— Наемники подвели меня, но мой спахбад не подведет! Скачи, Тамур, и сокруши тех, кто посмел ступить на наши земли.

***

Четыре дня пути через дюны изменили колонну легионеров до неузнаваемости. Знамена были спрятаны на все более нагруженных верблюдах. Теперь все как один легионеры сняли шлемы, обмотав головы льняными тряпками, и густо намазали носы и щеки сурьмой. Многие разрезали туники от ворота до грудины, чтобы хоть немного улучшить приток воздуха. Они вышли из имперских земель, гордо и высоко неся копья, а теперь использовали их как посохи, чтобы тащить свои измученные тела по бесконечным валам раскаленного песка.

Паво вонзил пятку копья в одну из дюн, приближаясь к гребню, и лишь мельком взглянул на тысячи других, лежащих впереди. Он запрокинул голову и закрыл глаза; его хриплое дыхание смешивалось с дыханием людей вокруг. Он гадал, была ли та грязная лужа, на которую они наткнулись вчера, благословением или проклятием, ибо теплая, полная песка вода, которую они выпили, лишь продлила эту агонию. Некоторые заболели, выпив ее, и всю ночь, когда стоял пронизывающий холод, их рвало. Они были измождены, обожжены солнцем и дрожали. Никто еще не упал. Но Паво знал, что впереди еще шестнадцать дней такого пути, прежде чем они достигнут вод Залива. Пустыня возьмет своих жертв раньше — в этом он был уверен.

Он понял, что его зрение сужается. Он узнавал этот момент по бесчисленным битвам за время службы в легионах — момент, когда уходят последние капли энергии. Он моргнул и потряс головой, сжимая фалеру, пытаясь нащупать волю идти дальше.

Он то ли сполз, то ли скатился по дальнему склону дюны. Песок, поднятый его неуклюжим спуском, налип на губы и ноздри, когда он остановился у подножия дюны на коленях. Он слабо закашлялся и отмахнулся от руки, которую предложил Сура, подпирая себя древком копья.

— Давайте, — прохрипел он шатающимся, дрожащим людям центурии позади. — Каждая пройденная дюна — это еще один побежденный враг.

Внезапно песок перед ним шевельнулся. На свет вырвался черный блестящий скорпион, не больше большого пальца. Существо поспешило вверх по дюне, затем нырнуло обратно в песок у самой вершины.

Центурион Кводрат, стоявший в нескольких шагах позади, ахнул.

— Может, нам стоит последовать за этим маленьким ублюдком — вдруг он знает путь к воде?

Слабый, каркающий смешок вырвался из груди Паво, несмотря на усталость. Сура подхватил, и вскоре к ним присоединилась остальная колонна. Паво увидел впереди Галла с Карбо. Железный трибун на долю дюйма повернул голову на звук смеха. Приподнятая бровь — это было всё, чем этот человек мог выразить свое одобрение.

Зосима огрызнулся на Кводрата:

— Вода? Кому нужна вода? — он развел руками и посмотрел вверх, словно наслаждаясь солнцем. — Могло быть и хуже... ночь под койкой Кводрата... смерть от пердежа!

Теперь колонна разразилась еще более громким хором отчаянного смеха. Шум эхом разнесся над бесчисленными милями дюн вокруг. Даже Баптиста и его люди присоединились. В конце концов, казалось, невзгоды хоть немного сплотили их.

Паво брел дальше, пытаясь сосредоточиться на воспоминаниях о Фелиции, пытаясь черпать вдохновение в фалере на шее. Его взгляд был прикован к песку перед собой, пока они шли дюна за дюной, пока солнце не начало садиться. Теперь ослепительный свет потускнел до усталого оранжевого, и дюны отбрасывали длинные тени на землю.

В этот момент поднялся неожиданный слабый ветерок. Кожу Паво охватил озноб, несмотря на сухой жар. Он поднял глаза и огляделся. Дюны стали темно-красными, а юго-восточный горизонт — темно-синим, усыпанным первыми звездами. Но было что-то еще. Там, между песком и небом, кружилась мутная форма. Колоссальная, извивающаяся масса — словно сумерки ожили в ярости.

— Что за чертовщина? — прохрипел Феликс, вытирая пот со лба и щурясь на эту вздымающуюся массу.

— Что это? — добавил Сура.

Вокруг шатающиеся шеренги остановились на краю одной длинной дюны, ошеломленно глядя на эту массу. Ветер усилился, приподнимая льняные тряпки на их головах. Мало кто думал о прохладе, которую приносил бриз, так как фигура становилась все шире и шире, пока не стала шириной с сам горизонт и не вытянулась высоко в небо.

Паво застыл, видя, как дюна за дюной исчезают в неистовой массе, стремительно надвигающейся на них. Одинокая песчинка, принесенная ветром, ужалила обожженную кожу его лица. Он коснулся щеки рукой, затем посмотрел на приближающуюся темную стену. Вой пронзил воздух; шквал принес с собой брызги песка. В голове Паво вспыхнули те преследующие образы: кошмар об Отце, буря, которая всегда поглощала его.