Я подхожу тихо, опускаюсь на корточки рядом. И смотрю.
В Токио я любовался ею спящей — думал, на это можно глядеть часами, что юных японок учили спать красиво. Сейчас я гляжу — и сердце сжимает чем-то тяжёлым, тёмным. Лицо у неё во сне совсем детское и совсем измученное. Скулы заострились так, что кожа кажется натянутой. Тени под глазами в полумраке отливают синевой. Запахнувшийся халат обрисовывает фигуру — и фигура эта тоньше, суше, чем была летом. Там, где должна была наметиться новая, бережно растущая округлость, под мягкой тканью — почти ничего.
Я осторожно беру с кресла плед и укрываю её, стараясь не разбудить. Она вздыхает во сне, что-то тихо бормочет по-японски и подтягивает колени ещё ближе к груди.
«Витя, мы, наверное, угодили чем-то богам», — говорила она тогда, в Токио, засыпая у меня на плече. «Иначе зачем они дали нам столько счастья?»
Я сижу на полу рядом с её кроватью, в чужом ночном отеле, за океаном от дома, и смотрю на спящую женщину, которая прилетела ко мне черезвсе тайфуы, просто повидаться — и которой, кажется, очень плохо.
И впервые за долгое время я не знаю, что делать.
***
Я не знаю, сколько просидел так, на полу, привалившись затылком к краю кровати. Должно быть, задремал прямо там, потому что очнулся от того, что Мизуки застонала.
Тихо, сквозь сон — а потом резко, коротко, на вдохе, будто её ударили под рёбра. Я вскинулся. В номере серый предрассветный сумрак, горит ночник. Мизуки лежит, подтянув колени к животу, и лицо у неё стало белым, как наволочка, — белее, чем вчера, белее, чем вообще бывает у живых.
— Витья… — шепчет она и пытается улыбнуться, и от этой её попытки улыбнуться мне становится по-настоящему страшно. — Кажется… что-то не так.
Я откидываю плед — и вижу. На светлом гостиничном халате, на простыне под ней расплывается тёмное пятно. Кровь.
Дальше я действовал, кажется, не думая совсем — будто кто-то другой во мне взял управление. Рванул дверь, крикнул в коридор. Андрей подскочил от лифтов в одну секунду. Я только и смог выдавить: «Скорую. Немедленно. Кровотечение». Андрей не раздумывая вошел в номер, посмотрел на Мизуки. Поднял трубку телефона, переговорил коротко с консьержем.
— Сейчас вызовут.
Я вернулся к японке. Опустился на колени у кровати, взял её холодную влажную руку в свои.
— Мизуки, я здесь. Слышишь? Я рядом. Сейчас приедут врачи, всё будет хорошо.
— Мне страшно, — выдохнула она. — Витья, ребёнок…
— Тихо. Не думай об этом сейчас. Думай обо мне. Смотри на меня. — Я держал её лицо в ладонях, гладил большими пальцами скулы, лоб, как будто этим можно было удержать в ней жизнь. — Я тебя никуда не отпущу, слышишь? Никуда.
Она кивала, не сводя с меня глаз, и в этих глазах было столько доверия, что у меня горло перехватывало. Скорая приехала мгновенно — госпиталь Lenox Hill был в нескольких кварталах. Парамедики в синем, носилки, капельница, команды, незнакомые слова. Её переложили, накрыли, что-то затараторили — про давление, про объём кровопотери, я разбирал одно слово из трёх.Разбуженный Андреем Сергей Сергеевич попытался было встать у меня на пути — «Виктор, нельзя, протокол, ты на виду», — но я так на него посмотрел, что он молча отступил. Только бросил охране пару слов и сам полез в машину следом.
В фургоне скорой было тесно, всё трясёт, мигает красным. Я сидел, зажатый у стенки, и держал Мизуки за руку — единственное, что мне позволили. Медик колдовал над капельницей, мерил давление, говорил с ней громко и спокойно, а она искала глазами меня.
— Я тут, родная. Я тут. — Я наклонился к самому её уху. — Помнишь, ты говорила — мы чем-то угодили богам? Вот пускай они теперь отдают долги. Слышишь? Держись. Ради меня держись.
Она слабо сжала мои пальцы. Всю дорогу я не отпускал её руки.
В приёмном покое всё закрутилось еще более оперативно. Прямо как в сериале “Скорая помощь”. Каталку выхватили санитары, повезли по коридору под лампами дневного света, и в какой-то момент створки дверей просто сомкнулись у меня перед лицом, отрезав её от меня. Медсестра твёрдой рукой направила меня в зал ожидания, сунула в руки какие-то анкеты для заполнения, которые я не мог читать. Сергей Сергеевич взял их у меня, вписал в соответствующие разделы что мог, договорился с регистратурой — он в этих делах оказался куда дельнее меня. Я сел. Встал. Опять сел. Налил кофе в автомате. Он оказался ужасным, пришлось выливать в туалете. Этот госпиталь, эти чужие пластиковые кресла, запах хлорки и спирта, ночь за стеклом, которая всё никак не хотела сменяться утром.
Не знаю, сколько прошло. Час, два. Наконец из тех самых дверей вышел врач — молодой, рыжеволосый, в зеленой хирургической форме и с маской, спущенной на шею. Усталый, но собранный. Он шёл ко мне, на ходу стягивая перчатки, и я поднялся ему навстречу, чувствуя, как всё внутри колотится.
Он посмотрел на меня — и вдруг чуть сбился с шага. В глазах мелькнуло узнавание.
— Простите… вы ведь Виктор? Из Red Stars? — он смущённо качнул головой, будто извиняясь, что вообще об этом сейчас думает. — Моя младшая сестра скупила все ваши пластинки и магнитоальбомы. Доктор Розенблат, Дэвид Розенблат. — Он коротко пожал мне руку. — Так. Давайте пройдем ко мне и я вам всё объясню.
Мы прошли в кабинет доктора и по картинкам на стенах, изображающие женский малый таз, я понял, что имею дело с гинекологом или акушером.
Дэвид усадил меня в кресло, сел рядом, развернувшись вполоборота, и заговорил — негромко, по делу, изредка подбирая слова попроще, видя, что мой медицинский английский даёт сбои.
Кровотечение они остановили. Она стабильна. И — главное, с этого он начал, видно, понял, что меня сейчас убивает именно неизвестность, — ребёнок жив. Они сделали ультразвук, прямо там, на месте; в Lenox Hill аппарат был, и специалист нашёлся даже ночью. Розенблат показал мне картинку узи. Вот плодное яйцо, вот крошечная точка — это сердце плода. Частота пульса в норме, размеры плода соответствуют сроку — конец третьего месяца, всё, как и должно быть.
А вот эта тень рядом, между стенкой матки и оболочкой — скопление крови. Гематома, которая частично отслоила оболочку от стенки и дала кровотечение.
— Какова причина гематомы? — выдавил я. — Что мы сделали не так? Что она сделала не так?
Розенблат развёл руками:.
— Медицина этого не знает. Чаще всего — ни от чего конкретного. Так бывает на раннем сроке само по себе, организм иногда даёт сбой в том месте, где крепится плацента, и точную причину назвать нельзя почти никогда. — Он чуть подался ко мне. — Но я скажу вам прямо. Я пораспросил Мизуки… Всё, что было с ней последние двое суток, — долгий перелёт, сутки в кресле в аэропорту, что она почти не ела и не пила, истощение, нервы, — этого более чем достаточно, чтобы спровоцировать или усилить такое кровотечение. Она прилетела на грани.
Я понимал. Я всё понимал. Это я её не отговорил! Хотя мог…
— Что теперь делать? — спросил я глухо.
— Лежать. — Он сказал это просто, и в этой простоте была вся безнадёжность момента. — На сохранении. Полный постельный режим, и не на день и не на два. При такой картине — недели, а вероятнее, что и до конца срока. Никаких нагрузок, никаких волнений, и — это важно — никаких перелётов. Категорически. Ещё один такой перелёт может стоить ей ребёнка, а то и большего.
Он стал перечислять, что будут делать. Покой и наблюдение — основа всего; других чудес у медицины пока нет, честно признал он. Капельницы, чтобы восполнить потерю жидкости и поддержать её истощённый организм. Кровоостанавливающие препараты, чтобы остановившееся не возобновилось. Спазмолитики, снимающие тонус и боль, — чтобы матка не «выталкивала» то, что должна беречь. Усиленное питание, витамины, железо — она слишком худа, слишком измотана, и это само по себе угроза. Постоянный контроль, регулярные осмотры, повторные ультразвуки, чтобы следить, как гематома будет рассасываться. Если повезёт — а в таких случаях чаще везёт, чем нет, подчеркнул он, — кровь со временем рассосется, оболочка прирастёт обратно, и беременность спокойно доносится до срока.
