— Непременно! Береги себя, ты нужна Богдану, матушка, в этом Софья права.

Пелагея Андреевна по-матерински трижды поцеловала зятя, перекрестила и отпустила с богом. А сама вернулась в свою светёлку ждать вестей.

Утром я проснулась от боли во всём теле, ох как непривычно спать на жёсткой лавке, подстелив только половик, да под голову положив свой же узел с вещами.

Но боль оживила, я ещё не привыкла к этому тельцу, оно кажется таким хилым, что от любой мелочи, от любого усилия пошатывает, покалывает, и хочется лечь, и лежать, но на мягком. А раз мягкого нет, то пришлось подниматься и приниматься за помощь старушке, хотелось бы пожалеть себя горемычную, но не буду злить судьбинушку свою. Ведь всё, что сейчас со мной происходит, намного лучше, чем лежать в гробу, да в сырой земле, из могилы я о сыночке не смогу позаботиться.

Я живая, а значит, шанс есть.

И снова дала о себе знать мысль о сыне и муже, как они там, что делают? Помолилась о них, слезу смахнула.

— Проснулась, красна девица? Старик уж ушёл на работы. Вишь, как оно там во дворце-то, до восхода надо встать да работать, не вздыхая. А ты туды рвёшься… Сейчас нашу баньку согреем, потом перекусим по малости, а после, как солнышко прогреет, пойдём на рынок, у меня там есть работёнка не пыльна, подсобишь. Да и купим тебе всё для вышивания, — очень уж распевно говорит старуха, некоторые слова протяжно, а у других окончания «проглатыват». Вот оно, моё упущение, — говорю я как боярская дочь, как жена князя, слишком речи у меня правильные, от этого и тот верховой мной заинтересовался.

— Молчать надо больше, — ворчу себе под нос и убегаю по первому делу. Пока Матрёна суетилась у печи, мне пришлось трижды сходить на реку, и с шатких мостков набрать воды. Вспоминаю чистейший родник во дворце, и какая в нём была вкусная вода. Даже в этом моя прошлая жизнь неустанно напомнила о себе.

Баней оказалась наша же избушка, воды согрели, да в углу за занавеской, где широкие щели, устроили баньку. Хозяйка ссудила мне душистый обмылок, чтобы волосы намылить. Уж на такие косы мыла много уйдёт, вода чуть тёплая, да не так много пришлось быстрее мыться, чтобы не остыть. Пока я волосы свои смывала, Матрёна и полы в доме протёрла от уличной грязи. Всё в дело, всё в работу, и вода, и время, и каждый угол.

В полумраке за занавеской я и тела своего не разглядела толком, одно понятно, что тощая, как палка. Кости, обтянутые кожей. Но ноги прямые, грудь красивая, если бы отъесться, да не работать в батрачках, то, может быть, и это тельце станет притягательным и мужскому взору приятным.

Мои мысли каждый раз возвращаются на одну и ту же «дорожку», как муравьи, куда бы их ни закинуло, всё равно бегут к муравейнику. Вот и я сейчас снова задумалась о том, чтобы понравиться своему мужу.

Но это немыслимое дело, и безнадёжные мысли. Я стала последней нищенкой, безродной, бездомной и даже фамилии своей не знаю. На такой князь не то, что сам не женится. Ему никто из боярского круга не позволит даже взглянуть в мою сторону.

Я — тень для него…

Тоскливые мысли прервала Матрёна:

— С такой косой-то мы бы тебя быстро замуж пристроили. На тебе гребень-то, вычёсывай. Да свежее своё надевай. На рынке-то позориться нельзя, как ты в таком тряпье ходила-то?

Пожимаю плечами, потому как даже понятия не имею, почему подлые хозяйки так ненавидели Василису.

Надела на себя чистое из узелка и сразу стало приятно и телу, и душе.

Из моего родного дома одежды — как оберег.

Вычесала волосы, ох и мороки с ними. Княжну-то служанки расчёсывают, а тут всё сама.

— По косе-то меня могут узнать, да в дом проклятый вернуть, — опомнилась, когда уже начала собирать одну косу. Быстрее разделила волосы и заплела три косы, первые две тонких на плечи, а третью вокруг головы пустила. Поверх платок и шаль.

— Я готова, что ещё делать?

— Пойдём на рынок, дома уж еды нет. Там что-то перехватим, но хороша ты, девка. Жаль, замуж тебя нельзя отдать, а то бы при муже твоём и мы поднялись.

— Не хочу об этом говорить, не рвите душу, не напоминайте, — простонала, пока старушка завязала дверь на верёвку, да прикрыла хлипкую калитку на крючок. — Поспешим, за мной бежи и не отставай…

Всё так же околицами, через узкие щели между высоких частоколов, да через мостки, обходя широкие улицы, мы прошли в центр города. Почему такие тропы тайные, я постеснялась спросить Матрёну, видать, есть на то причины. А после сама припомнила, что по широким трактам ушлые извозчики гоняют, да народу много, а на обочине грязь и слякоть. По тропинкам всё чище и навозу почти нет. Да и собаки злые не бегают.

Матрёна перешагнула очередную лужу и, как только мы оказались на довольно широкой центральной улице, взяла меня под руку и повела на рыночную площадь, где я всегда мечтала побывать. Но таким, как я, там делать нечего, не барское дело по купеческим лавкам ходить кому надо, тот свои товары в богатые дома сам привозит.

— Я на рынке в одной лавке за копейку разные поручения выполняю, сейчас-то благодаря княжеским медякам нужды нет, но не приду — место потеряю. Потому пойдём, сделаем работку и потом по своим делам прошвырнёмся, как крали базарные. Ести-то поди хочешь…

Она не спрашивает, просто тащит меня за руку между торговыми рядами, а в них чего только нет. И снедь, и одежды, и лакомства, и утварь разная, и ткани.

Кроме заботы о выживании, ещё и торговые ряды позволяют забыться, от любопытства я вдруг ощутила себя маленькой девочкой на ярмарке. Но рассматривать товары, Матрёна мне не позволила, утянула в лавку бакалейщика.

Вошли под звон колокольчика и встали у порога, видать, так положено, без дозволения не пройти.

— А, Матрёна пожаловала, да не одна! — громкий голос заставил меня вздрогнуть, почудилось, что толстый мужик нас в чём-то обвиняет. Стоит руки в боки посреди своей торговой вотчины и зыркает на меня с интересом. Расфуфыренный не хуже девицы на выданье, в красной рубахе, от которой его круглые щёки кажутся ещё краснее, как и нос, рыжая борода, и длинные усы, лихо закрученные кверху.

— Внучка моя из деревни приехала, у ней муж во дворце служит, не про тебя ягодка, Степан Степанович, так сегодня работа-то есть?

— Да как же нет, есть. Вот мешок с крупой надо по мешочкам поделить, копейку заплачу, да раз таку красоту привела, мой глаз порадовала, отдам один мешочек сверху. Как управитесь, скажете.

Матрёна дёрнула меня за руку вглубь лавки, где стоит тот самый мешок с работой. Проходя мимо Степана Степановича, опускаю голову, чтобы не видеть, как он зыркает на меня и крутя ус, сально улыбается.

Прям готовый жених, и не смущает его ни моя бедная одежда, ни компания Матрёны. Теперь я одна из них, простая и беззащитная.

Работа оказалась несложной: взять кружку, дважды зачерпнуть в мешке пшено и пересыпать в маленький мешок из плотной ткани, завязать бечёвкой и положить в большую корзину. Матрёна работает бойко, а я не очень, но на это никто не обращает внимания, я уже «заработала» только тем, что заявилась в лавку, порадовать глаз купеческий.

Управились быстро, получили копейку и обещанный мешок с крупой. А я сверх того ещё и слово «ласковое»:

— Приводи, Матрёна, красавицу, завтра вам поболее работы найду на пару копеек.

Хитро прищурив глаз, старушка покачала головой и прицыкнула языком, явно торгуясь, но не про третью копейку сказала.

— Моя Василиса — рукодельница, она на тяжёлых работах непривычная — вышивальщица знатная. Это сегодня мы зашли, а завтра она уж своим делом займётся, там не копейки, а гривенные пойдут. Но я-то приду, и на две копейки поработаю.

Купец погрустнел, но в работе не отказал, опять так уж улыбнулся да петушка на полочке и протянул, заманивает, чтобы приходила на работу, от какой, все они одинаковые, а дома поди жена ждёт.