Мы спустились на этаж ниже. Я так и таскаю с собой большой узел с вещами. Степанида первая вошла в другой просторный цех, бесцеремонно наклонилась в миниатюрной женщине, сидящей за большими пяльцами, и начала шептать на ухо, поглядывая и кивая в мою сторону.

— Немая?

— Да, но грамотная, поосторожнее с ней, доносить точно буде своему полюбовнику. Говорит, что вышивать умеет. Мой тебе, Домна Пантелеевна, совет, посади её от греха куда подальше, дай большую работу и забудь.

Домна тяжело вздохнула. Видно, что она не такая пакостная натура, как Степанида, но всё же к совету ключницы прислушалась.

— Посажу, но надо бы посмотреть, на что она способная, большую работу дать просто, а ежели она её испортит, то отвечать мне?

— Ой, Домнушка! Я тебя предупредила, поосторожнее с ней, а там сама решай. Мне ни она, ни её горести неинтересны. Всё пойду, а то давно пора горничных пристроить. Только порядки в прачечной навела. Так, теперь вот остальное…

Степанида подняла голову и прошла мимо меня, как королевна, перед батрачкой. С этого момента я стала проблемой Домны, с другой стороны, я даже обрадовалась этому. Показалось, что в швейном цеху женщины поспокойнее, да и тише.

— Ну, показывай, что умеешь?

Она не собирается мне ничего давать, думала, что я свою работу принесла, а у меня нет. Пришлось быстро пристроиться на лавке, достать свои пяльцы, свой же небольшой отрез ткани вставить, выбрать новые нитки и начать вышивать. Молясь, только бы не забыться и не показать свою странную способность к магическому рукоделию.

— Пристроил девицу? — князь уже в седле, и ждёт, когда Григорий отвяжет своего буланого коня от коновязи.

— Да, но неспокойно мне. Сейчас отъедем, и я вам кое-что покажу…

Конный отряд довольно быстро выехал за ворота крепости, и пока дорога спокойная, без привычной суеты, Горячев достал из-за пазухи небольшой серый листок бумаги, сложенный вчетверо, развернул и протянул князю.

— Вот. Это всё только что Василиса написала. Вас это не удивляет? Если отбросить моё к ней доброе отношение, и назвать происходящее своими именами, то она самая последняя батрачка, не удивлюсь, если сегодня узнаю, что она рабыня подлого семейства. А сбежала потому, что её прекрасную косу хотели под корень остричь, да своим невестам вплести на смотрины. Это я к тому, что такая дева — вот так писать ровненько и красиво, да и грамотно не сможет. Это же годы науки. Годы! Непростая она, Василиса, видать, что одарённая. Но не юродивая, и не блаженная. Разумная очень, и не кажется ли вам странным, что она только сейчас такой стала. И больше скажу, такая разумная дева, да грамотная, не стала бы терпеть издевательства. Я её в день похорон встретил на дороге, это сейчас она отмылась да приоделась. А до этого была в лохмотьях, какими и срам уже прикрыть невозможно. Из жалости окрикнул, она мне и ответила, очень складно. Ну я подумал, что она дочь какого-то ссыльного или знатного преступника, может, пешком от ссылки сородича добиралась к вам челом бить. А оно вон как всё вывернулось…

Красноречие Горячева иссякло, и он теперь внимательно следит за тем, как князь трижды перечитал записку. Её и читать не надо, только взглянуть, чтобы признать красивый почерк жены, если, конечно, снова морок не подействовал. Ведь если личико Софьи невозможно вспомнить, то и с почерком можно ошибиться.

Вдруг вслух произнёс свои мысли:

— Ошибиться можно, ежели на память надеяться. Но у нас есть документы, написанные рукой Софьи, эти записки нужно сравнить, тогда ошибки быть не может, но твоя мысль, что эта дева — дочь ссыльного преступника и из знатных тоже имеет право на проверку, про связь Василисы с Софьей ещё и у какого-то знающего да одарённого бы спросить.

— И то дело! Князь! Уф, рад я, что вы не отмахнулись. След княгини на ней есть, но очень уж сильный, — Григорий хотел было и прямо сказать, уж не сама ли Софья в новом теле объявилась, но посчитал сие предположение крамолой недозволенной. Если сам князь сделает предположение, тогда ещё можно открыть рот и высказаться.

Князь в раздумьях погладил бороду, поднял голову и посмотрел вдаль, словно в кучевых облаках решил найти ответы на непростые вопросы, но там их нет. И спрашивать нужно только сердце, а оно пока молчит.

— Скоро матушка Софьи приедет во дворец, тяжко ей будет, но пусть взглянет на Василису, если на меня морок наведён и отворот от жены, а я такое допускаю и даже чую, потому моё свидетельство нельзя принять в расчёт. На материнское сердце такая пакость вряд ли повлияет. Псы чуют лучше людей, так вот, Гром псина здоровая и злая, натасканная на охрану от попрошаек, Василисе руку облизал, признал. Так что я сам в великих сомнениях, нужно собрать все до единой подсказки.

Горячев притормозил своего коня, и князь тоже остановился, рукой показал охранникам отъехать подальше. Пришло время для очень непростых вопросов.

— Михаил Васильевич, а что, если магическим способом, о каком нам неведомо, кто-то специально переместил душу Софьи и лишил голоса? Знаете, как наказание, чтобы видела вас, сына, всё про себя помнила и страдала, не имея возможности слова молвить. Это крайне жестоко…

Князь побледнел в тот момент, когда ужасная суть достигла разума и льдом сковала сердце. Он и сам уже несколько раз ловил себя на этой мысли и теперь чувствует, что сие есть единственно верное объяснение, вот он тот самый жестокий ответ. Вдруг согнулся пополам и положил голову на крутую шею верного коня. До этого момента он и не понимал всей боли, что обрушились на него, а сейчас словно кто-то ему в грудь кулаком со всей дури ударил.

— Князь, может, во дворец вернёмся. На вас лица нет. Ох, глотните настойки, полегчает…

Через несколько долгих секунд, справившись с болю, князь выпрямился.

— Нет, надо на могилу съездить, там вчера была ведунья и видела какого-то мага, человека страшного в чёрных одеждах, найдём лиходея и все тайны узнаем, только он на пять шагов впереди. Не дают поганцы, покоя Софье, но что делать, ума не приложу. Как защититься? У нас даже колдунов сильных не осталось. Эту заразу надо как-то снимать. Да и если вдруг признаю Василису, но у неё метки брачной нет. И если я объявлю её своей женой, то меня сочтут сумасшедшим, ты же сам сказал, что она чуть ли не рабыней была. Даже если простят мне такую связь, но её снова убьют. Посему, даже если наши подозрения вдруг каким-то чудом окажутся верными и в теле Василисы оказалась душа или память души Софьи, то об этом надо молчать, пока мы это дело не распутаем.

— Так точно, княже, так точно. Но я сегодня проеду в то семейство. Если что, то бумаги Василисы выкуплю.

— Тебе денег дать?

— У меня есть и в достатке…

Теперь князь вдруг придержал коня. Пристально посмотрел на своего гридня:

— Хочешь её перекупить? Она станет твоей рабыней?

— Получается, что так. Вы сами сказали, что никто не позволит вам её ни признать, ни даже наложницей сделать. Особенно если она рабыней была. А так я смогу её, хоть бы защитить.

— НЕ СМЕЙ ЕЁ ТРОНУТЬ! — вдруг прорычал князь.

Григорий вздрогнул, глаза округлил и не сразу нашёл что ответить:

— Да не посмел бы. Да и она на вас смотрит так, что никого другого не видит…

— Вот именно. На тебе денег и если придётся выкупить документы, то оформляй на моё имя. Она в любом случае моя! — внезапно, сам того не заметив. Князь принял непростое решение, что Василиса теперь его собственность. И внезапно метка перестала жечь. Задрал рукав и заметил, что краснота прошла и теперь знак стал обычным, словно он только что принял решение взять за себя суженую деву.

В голове промелькнула мысль, что не обязательно на руке девицы метка может объявиться. Надо бы заставить Липоиду сходить в баню вместе с Василисой, осмотреть тело и вдруг да найдётся метка. От мысли по телу протекла живительная, возбуждающая энергия, от которой из-за траура и горестных обстоятельств нужно бы отмахнуться. Но силы вдруг вернулись, боль отступила, и голова прояснилась, словно морок и кручина отступили. Князь заставил коня перейти на рысцу…