И как мне в голову не пришла эта простая и такая тёплая идея, матушка же должна признать меня, я бы своего Богдана в любом виде признала, материнское сердце не обманешь.

Пока внизу шум, гам, визги и ругань мамаши, выйти из своего укрытия я не осмелилась, быть нищенкой, замарашкой, да ещё и бритой, совершенно ужасная будущность. Если князь меня увидит, то прогонит с глаз, и прикажет наказать, может, и не поркой, но тяжёлыми трудами точно.

Ещё и додумать мысль не успеваю, а горючая слезинка уж капнула, за ней вторая. Вспомнился мне муж, и как мы любили друг друга, и какими ласковыми словами он меня называл. Он любил Софью, её нежное, белое, мягкое тело, любил её красивый голос и песни, любил целовать её в уста сахарные. Её, а не меня…

Я превратилась в пигалицу, тощую замарашку, нищенку, на какую нормальный мужчина и не взглянет.

— Отпущу эту боль, но умолю Михаила дозволения стать няней до конца дней моих прислужницей при сыне, большего мне не нужно. Пусть так, пусть пустое место, но своего сыночка я подниму, а когда он вырастет, то признает меня, и полюбит, как настоящую мать…

Приговариваю, перебирая моточки ниток, проверяя иглы в шкатулке, и маленькие искусно сделанные ножницы, довольно острые и для работы пригодные.

Внизу что-то загрохотало, не иначе сёстры подрались.

— Бежать надо и быстрее, пока на улице светло. На ночь среди этих людей оставаться боязно. Совсем умалишённые.

Осмотрела себя, светёлку, платье…

Появилась шальная мысль надеть на себя прожжённую обновку, но за это меня из-под земли достанут.

Придётся в своём старье, но на гвозде висит побитая молью старая душегрея и шаль, такая же уродливая, как и всё остальное.

Грех воровать, но я решилась, забрала иглы, воткнув их в серый передник на груди, несколько мотков ниток и ножнички в большой карман сунула. Приметную косу прикрыла шалью, чтобы никто не признал, да не вернул хозяйкам.

Как жаль, что лапти прохудились, в таких по грязи только и ходить, считай, босая…

Прислушалась и показалось, что скандал стих, все занялись своими делами или чай пьют.

Осторожно спускаюсь по лестнице, крадучись прохожу мимо кухни, и Христя меня заприметила.

— А ты куда это собралась в тёплом-то? Закуталась, как на крещенский мороз…

— На двор, а оделась, потому что морозит меня, замёрзла я.

— Ну ладно, долго не сиди, а то продует или надует под юбку-то, обрюхатишься, — рассмеялась своей же глупой шутке и продолжила собирать чай для хозяек.

Быстрее выхожу в сени, и чуть было не запнулась в потёмках о пару старых сапог, великоваты, но в лаптях по холодным лужам я не добегу до отчего дома. Если матушка меня признает, то верну этим злыдням деньгой.

На том себя и успокоила. Сунула ноги в сапоги, перекрестилась и на двор, псина меня на радостях чуть с ног не сбила, а я бежать, ворота лязгнули, и через мгновение вот она волюшка долгожданная.

В какую сторону бежать, никакого понятия, из-за деревьев и куполов не видно.

Спрашивать кого-то опасно, Ваську здесь все знают, вернут в проклятый дом и тогда пиши пропало, ни косы, ни жизни…

Доверилась своему сердцу, перекрестилась и повернула направо.

Шла, не разбирая дороги, пару раз из подворотни на меня выскакивали злые собаки, но я лишь добавляла шагу, только бы быстрее скрыться. Остановилась лишь на развилке, вокруг уж и людей больше снуёт, и телеги, и верховые.

Поднимаю голову и, наконец, вижу главный храм. Он совсем рядом с княжеским подворьем. Колокола загудели, как зовут меня: «Иди домой, спеши, сыночек ждёт!»

Ноги не слушаются, и уже сворачиваю к дворцу, как заворожённая шагаю на зов, чуть было под бричку не попала, едва успела остановиться и опомнилась:

— Сначала к матушке…

Нам боярским дочерям одним по городу гулять запрещено, я и не знаю ни местных обычаев, ни улиц, но знаю, как от кремлёвской слободы до нашей боярской доехать. Осмотрелась и поняла, что можно и по широкой объездной дороге, так и быстрее, и народу меньше.

— Эй, красна девица, куда спешишь? — над моей головой раздался игривый мужской голос, сильный, и довольно приятный, оттого опасный, от таких добрых молодцев молодым девкам лучше подальше держаться. Сторонюсь и добавляю шагу…

— На работы оставьте меня, дяденька, некогда мне.

— Да какой я тебе дяденька? Я ж добрый молодец, может довезти, у меня седло-то мягкое, тут и твоя тощая… (он не стал уточнять, что именно у меня тощее) поместится, да и тепло. Куда хоть путь держишь? Красавица.

— Пожалуйста, будьте любезны, оставьте меня в покое, я действительно нахожусь в весьма затруднительном положении, мне не нужны такого рода приключения, — останавливаюсь, поднимаю на него взгляд и понимаю, что он сейчас язык-то свой проглотил. А я свой прикусила.

Это же княжеский гридень, один из телохранителей мужа. Судя по виду и сумке дорожной, он откуда-то в город возвращается с поручения. Поди и не знает, что княгиня померла.

Сказать ему, кто я такая? Признаться и…

И он сочтёт меня сумасшедшей.

Но он остановил коня и смотрит на меня так, словно я писаная торба с угощениями.

— Откуда ж ты такая красавица, да разумница взялась? Почему одна шастаешь, обидят… Время неспокойное. А ты, видать, не из простых? Случаем не из семей каки-то разорившихся, м?

— Извините. Я пойду, а то мачеха меня выпорет.

— Как звать-то тебя, дева…

— У меня самое неприметное имя, скажу, и оно тут же забудется, ни к чему вам, Григорий Ермолаевич, с дворовыми девками разговоры водить…

— Так! Это ещё что за новости, а меня откуда знаешь? — его красивое лицо окончательно вытянулось в удивлении.

— Подёнщицей когда-то во дворце работала. Память на имена хорошая, простите великодушно, мне, правда, некогда. Прощайте…

Пользуясь моментом и его ошалелым видом, я свернула на узкий мосток для ходоков, ему на коне сюда не сунуться, а пока он спешивался и попытался догнать, мой след и простыл, серой мышке затеряться в толпе немудрено.

Однако у меня появилось некоторое сомнение насчёт своей внешности, неужели я не уродина, какой меня все кликали в доме Евдокии и Марины. Даже фамилию их не припомню, да и кому они нужны, злыдни.

Так рассуждая, я почти добрела до нашей слободы. Осмотрелась и душа застонала. Вон там за поворотом наши палаты просторные, нашего старинного боярского рода Аксаковых. С каждым шагом тревога нарастает, ужасное предчувствие терзает сердце нестерпимой болью, чтобы не дрожать от холода и страха обхватываю себя руками что есть мочи, так крепко, как когда-то муж меня обнимал. И бегу по улице, не останавливаясь, чтобы не сбиться и не передумать.

Гридень меня не признал, а ведь у него нюх, на такие дела, как у ищейки, не даром в Тайном приказе службу несёт. Худо будет, если челядь нашего подворья меня даже на порог не пустит.

Вдруг пожалела, что не призналась Григорию, уже бы во дворец приехала, и что меня дёрнуло бежать от него?

Страх, что обвинят в наговоре, а такое дело добром не кончается, накажут, не разбираясь и князю не докладывая.

— К матушке надо, она меня признает, мне её только одним глазком увидеть… Без поддержки и свидетельства матушки во дворце меня до князя не допустят! — наконец, показалось, я стала разумнее, чем была только что. На миг ощутила в себе силу правды, ведь не должно быть так, как оно всё сложилось. Нет на мне такого греха, чтобы так страдать.

И следующая же мысль обожгла правдой: «Василиса и вовсе святая душа, невинная жертва жестоких домочадцев, а страдала безвинно». Неприятная оторопь за сердечко взяла, напомнив, что нет справедливости, за всё надо биться, были бы силы, а их пока нет. На матушку уповаю, кто, если не она…