А я скорее эти нитки наматывать.

«Кажется, у меня есть, чем сегодня новый узор на своём платье вышить, передать привет магу или кто он там? Колдун, чародей, посмотрим, как ему такой подарок от меня по душе придётся!».

Утро закрутило Михаила Васильевича суетой и делами, что возникли внезапно как грибы после дождя. И дела-то мелкие, от больших размышлений отвлекающие.

А большое размышление одно: как вывести на чистую воду предателей и убийц жены. Больше сомнений не осталось, что Софья первой пала от рук вероломного Волкова и его приспешников. Через магию гадости творят, оттого и нет возможности доказать.

Но рук не опустил и отправил тайных гонцов по трактирам, на въездах в город, да чуть поодаль. Надеясь, что кто-то опознает да припомнит ямщика-отравителя и его таинственного ездока, и хоть бы узнать, с какой стороны приехали. А там уж можно и по городам отправить разведчиков, чтобы разузнали, какой такой у нас тёмный колдун объявился. Ведь такая магия под строжайшим запретом, только за это можно голову с плеч, и никто слова не скажет против.

Секретарь снова принёс два важных донесения, пришлось их разбирать, да приказы писать. И как только труды праведные, заботы княжеские дали небольшой продых, решил Михаил проведать сына, да тёщу, что теперь стала главной над няньками и кормилицей.

Вышел из кабинета и появилось ощущение, что надо поспешить на женскую сторону, что-то там сейчас происходит, чуть не бегом промчался, распугивая челядь дворцовую, и не ошибся.

У залы, где совсем недавно Софья со своими горничными наряды примеряла, да в зеркало на себя любовалась, притаились три работницы, замерли от страха, головы опустили и стоят у стены, надеясь, что князь их не заметит.

Заметил, и как тут не заметить, если тянет его теперь к ним подойти и ещё раз взглянуть на ту самую, большеглазую деву, напуганную, дрожащую пигалицу, она сейчас, кажется, по стеночке от страха-то и сползёт, чувств лишится.

— Девицы, оставьте нас! — приказал и едва успел ухватить за тощую ручку Василису, пока не сбежала, поднял её смущённое личико, и она открыла глаза. Не глаза, а глазищи. В них утонуть можно, как в омуте. И не простом омуте, а любовном.

Не надо быть магом или одарённым, чтобы прочесть в её взгляде такую преданность, от которой по телу растекается силушка, выбивают враги опоры, а она вновь возрождается…

Как же сдавило сердце тягучей болью, словно эхо давней песни. Вот он, ответ, ясный, как утренний свет. Немая Василиса его любит так же, как Софья любила жертвенной любовью — тихой, глубокой, как река под толщей льда. Оттого и сгинула жена первой, а он даже не осознавал, на что она была готова ради него. Теперь стало не просто больно, а нестерпимо. И в этих серых глазах теперь поселилась такая же любовь, такая же сила.

Душа князя дрогнула и отозвалась — будто струна, которую коснулись впервые за долгие годы.

И теперь голове настойчиво пульсирует мысль, что эта девица и есть его ненаглядная Софья, была первой, а стала невольницей. Но даже так она ему верна, страдает, молчит, но не отступает. Наклонился, чтобы накрыть её губы поцелуем и тем окончательно убедиться в верности своих домыслов…

«Сгублю, если поцелую, сгублю снова и глазом моргнуть не успею, как сгинет!»

Не в этот раз…

Шумно выдохнул и ушёл, каждый шаг с трудом даётся, хочется вернуться, обнять, прижать к себе и не отпускать. Но он сам только что сказал, что она его собственность, купленная у прошлой хозяйки. Эта данность, как топор перерубает все возможности. Никто кроме него не поймёт этого выбора, никто не поддержит, и тем самым на своём княжеском будущем можно будет поставить крест.

— От нечисть какая… — Михаил остановился в полушаге от детских покоев. Чуть было не выругался. Вот оно испытание судьбы, что выбрать: любовь или власть?

И его настигло княжеское проклятье, о которое все спотыкаются.

Когда-то прадед Волковых так и утратил власть. Женившись на бедной, потерял доверие боярское, и за ним и княжество. Тогда Медведевы взошли на престол, да забрали власть в свои крепкие руки.

Выбор очевиден, как ни жесток, но иного не дано. Он выбирает княжество, будущее сына. Будь сейчас на этом месте настоящая Софья, то ответ совершенно точно был бы иным.

Враги не оставили выбора.

В детской тихо. Маленький Богдан увидел отца, ручки протянул, захныкал, по матери тоскует…

Отчего сердце отцовское сжалось ещё сильнее, тоской пробило смертной.

Но решение нашлось, словно кто-то нашептал прямо сейчас.

— Новую няньку к вам сегодня направлю, не смейте обижать, она будет второй, после кормилицы, дева немая, но с ней сынок успокоится.

— Как прикажете, а из нас какую-то уберёте? — старшая нянька стоит рядом и готова забрать младенца в любой момент.

— Посмотрим, будет ли надобность в стольких нянях, раз боярыня Пелагея Андреевна приехала, да новенькую поставлю… Неужто четверо с одним младенцем не справятся.

Старшая учтиво опустила голову, но не улыбнулась, знамо дело, была у ней должность знатная, да теперь упущена. Пелагея уже всё в свои руки взяла и свои порядки установила.

Отец поцеловал своего сына, улыбнулся, впервые за последние дни решение правильное нашлось, само или силы какие-то подсказали. Если он не может лишний раз на Василису взглянуть, и отняли у него жену и счастье силы тёмные, то у сына он отнять мать не смеет. Место Василисы здесь и более нигде.

В этот момент сердце успокоилось, душа встрепенулась, как сокол, крылья расправила.

Но осталась одна малость, как-то надо Пелагее сказать. Чтобы она Василису не обижала и не задвигала в тёмный угол. Чтобы дозволила заботиться о Богдане с усердием, да какое уж тут усердие. Василиса умрёт, но младенца не оставит.

— Ох, ты какая, сам князь тебя за руку взял! — со злостью в голосе проворчала Ефимия, когда мы уже вышли за пределы княжеских покоев.

Я лишь плечами пожала, даже если бы говорить могла, то что ответить? Что я теперь невольница…

Но за меня ответила Марья.

— Она немая, а ты глухая? Он же ей сказал, что она теперь невольница, купленная. Ты вот можешь замуж выйти. Хвостом с лакеями крутить, уйти с работ в город и жить-поживать, детей рожать. А она не может. Ей поди, и за работы платить не будут! Чего с того хорошего, что её князь за руку взял? Дурная ты.

Ефимия фыркнула и пошла вперёд, крутя своим округлым задом, но через плечо крикнула:

— Раз она рабыня, то и вовсе с ней нечего возиться. Я с таким сбродом не якшаюсь, уж извиняйте, пусть она теперь за невольничьим столом сидит, обедает.

— Вот дура, сама батрачка, за душой ни кола, ни двора, ни рода, а туда же! — крикнула вслед Марья.

— У меня есть главное — воля!

Женский спор разгорается как весенний пожар, вот-вот сухостой займётся, и полыхнёт весь город:

— И что ты со своей волей? Куда приткнёшь? Выйдешь замуж за мужика и станешь обычной бабой. У неё-то сам князь господин, а у тебя господином будет рвань базарная…

Марья вдруг раздухарилась, мне пришлось взять её за руку, чтобы угомонить. Но мне понравилось, как она меня бойко защитила.

Я пока даже подумать не успела о своей дальнейшей судьбе, но теперь ясно вижу, что остановилась, буквально в шаге от цели. Ведь я больше всего и хотела стать собственностью князя, чтобы никто не посмел меня из дворца выгнать. А следующий шаг — пробиться в няньки.

И на том можно успокоиться.

Успокоилась бы, если бы не начала снова между лопаток жечь метка, я теперь совершенно уверена, что это именно она. Метка верности мужу, только бы кому-то надёжному показать и…

И будет мне новый виток опасных сплетен, нет, так дело не пойдёт.

Лучше вернуться в покои и незаметно приспустить платье, да в зеркале и посмотреть самой. Это показалось лучшим способом разузнать правду, пусть не быстрым, но самым безопасным. Между тем, мы вернулись на рабочие места и принялись вышивать.