Тётка, какую кухарка назвала госпожой, с недоверием посмотрела на меня, поморщилась, подумала и приняла непростое решение, не распускать руки:

— Мало тебя били, платье оставлю в твоей коморке, и не дай бог, за несколько дней не заштопаешь дыру, да так, чтобы стало ещё красивее, чем раньше. Прибью и скажу, что так и было.

— Я не умею штопать…

— Здрасте, а что же ты умеешь, кулёма? Мы к ней со всей душой, а она вона что, от работы отлынивает? Рыбу потрошить, дрова таскать? Так это мы тебе тоже устроим, да ещё в свинарнике, вот самое твоё место, дождёшься…

Поток ругани вдруг стих, и я, припомнив, каким рукоделием умею заниматься, тихо ответила:

— Вышивать, — неуверенно пожимаю плечами.

А у самой одна мысль, как бы сбежать, и далеко ли от дворца я очутилась, только бы эти люди не заперли меня, может быть, в свинарник попросится, из свинарника-то сбежать сподручнее.

— Значит, будешь вышивать, невелика разница. Но платья к смотринам должны быть готовы, девочкам замуж пора, и этот проклятый траур нам не помешает. Заштопаешь платье, и потом в свинарник, чтобы глаза мои тебя не видели. Да и женихам нечего на лишнюю девку смотреть.

Тётка не оставила платье на грязной кухне, зыркнула на меня с ненавистью и вышла, крикнув через плечо кухарке:

— Как в себя придёт, пущай садится за работу, нечего хлеб даром есть, проследи, чтобы не шлялась без дела. Платье оставлю в коморке.

Христя вздохнула, покачала головой на короткой шее, как деревянный болванчик, и сжалилась надо мной:

— На вот тебе кусок вчерашнего пирога, должно быть, от голода у тебя помутнение ума-то, ох горемыка, после смерти дядьки уж к тебе в этом доме хуже, чем к скотине относятся.

— А коморка, это что? — впервые услышала странное слово, но поняла, что там должна шить.

— От горе, да под крышей на чердаке, сейчас выйдешь, потом будет лестница и наверх. Там твоя светёлка и есть. Ты платье-то не испортишь? А то ежели шить разучилась, то лучше сказать сразу-то, уж лучше в свинарник, чем битой быть, за платье она тебя и правда убьёт, силы у неё как у трёх паршивых мужичков, одной левой и приложит, не пытай судьбу-то хитрее надо быть, от горюшко.

Сердобольная кухарка последние слова произнесла очень тихо, и поглядывая на дверь.

— Я умею работать иглой, надеюсь, что смогу достойно скрыть вышивкой дырку, это не так трудно.

— Ну смотри, жаль, с тобой бы я пельменей вмиг налепила. Ну да, что ж теперь…

Про то, что я совершенно не умею лепить пельмени, решила умолчать. Может, и хорошо, что мне дали чистую работу. Свинарник, это же что-то связанное с животными, со свиньями, я сейчас-то вызываю у людей отвращение своим видом, а если провоняю, то на княжеское подворье меня и близко не подпустят.

Покончив с едой, осторожно, чтобы не опрокинуть шаткую лавочку, поднялась и по своему обыкновению обратилась к кухарке.

— Благодарю вас за вкусный обед, бульон вам весьма удался, как и пирог. Пойду трудиться, если позволите, то зайду к вам позже, как почувствую голод.

Женщина выпучила глаза, открыла от удивления рот, и стала похожа на толстого зеркального карпа, что живёт в княжеском пруду. Боюсь уточнить, что не так я сделала?

— Матерь Божья, Вася, да что с тобой, говоришь, как знатная. Тебя часом собака бешеная не укусила. Вот горюшко.

— Кажется, нет, ничего не болит, но благодарю вас за заботу о моём самочувствии, а к лестнице направо или налево?

Тётка, продолжая хватать, ртом воздух и часто моргая, указала толстым пальцем в левую сторону от выхода.

После её слов о боли я вдруг прислушалась к своему телу, может быть, она права и есть какое-то телесное подтверждение происходящему.

Болит только голова, а на спине, между лопаток чувствуется неприятное жжение, словно ссадина, но при такой жизни ссадины — привычное дело.

На лестнице, как старая тряпка висит то самое, несчастное платье. Ткань не самая дорогая, но и не последняя дешёвка. Развернула его, посмотрела, и вот оно зло. Кто-то подержал ткань над свечой, небольшая дырка, ещё полбеды, но внушительное тёмное пятно на голубом подоле довело беду до трагических широт. Шить платья я не умею, это не княжеское ремесло, а вышивать гладью, да золотой нитью, или даже цветными, в этом я искусница.

Придумать узор, и закрыть вышивкой в форме купола, широко от подола и вывести всё в тонкую полосочку к талии, так у платья появится самобытность.

Стою и размышляю над заданием, и в глубине души понимаю, что это не та проблема, о которой мне сейчас стоит беспокоиться. Уже этим вечером мне нужно сбежать из жуткого дома.

— Ой, смотрите, кто это вылез из подполья? Крыса, ты маменьке донесла на меня? Ну я тебе ещё устрою.

— Простите, — поворачиваюсь, чтобы рассмотреть очередную фурию, желающую несчастной Василисе чего угодно, только не благополучия. Передо мной возникла дородная девица, очень похожая на свою матушку, та самая, что прожгла платье сестры. Как же не хочется вдаваться в местные, мелкие склоки, когда меня ждут дела куда более важные во дворце. — Простите, сударыня, я понятия не имею, в чём вы меня упрекаете, но раз мне велено скрыть вышивкой следы вашего преступления, то я сделаю это со всей прилежностью.

— Чего? — ошарашенно отпрянула от меня девка и смотрит так же, как только что смотрела Христя. — Ты с чего это заговорила как знатная. Какая собака тебя укусила? Дурында? Ах вот ты чего задумала. Женихов наших хочешь умыкнуть? Вот ты, где у меня, я тебя насквозь вижу. Всю твою подлую душонку. Маринка, подь сюда! Полюбуйся на эту…

Из комнаты выглянула абсолютная копия первой хозяйской дочери, такая же дородная, белобрысая и краснощёкая девица.

— Да оставь её, Дунька, ты ведь скандал учиняешь, не за просто так, а чтобы Ваську сослали в свинарник, чтобы она не успела заштопать дырку на подоле и мне пришлось надеть старое платье. Ваську не тронь, пусть работает, а тебе и косы не достанется, и не получишь ты Степана, он мой.

— Нет, мой! Ты себе Ерёмку забирай. Вот горе-то родиться одинаковой наружности со стервой! Ненавижу тебя, Маринка! Уж лучше бы Васька была моей сестрой! Ненавижу. Мой Стёпка!

— Ха-ха-ха. Мой он. Не получишь, я с ним на ярмарке раз на Христов день целовалась, и он обещал жениться на мне. И он мою примету знает, родинку. А ты выйдешь замуж за колченогого, — передразнивая сестру, также противно завопила Марина, и чтобы уж совсем огорчить свою неточную копию, пальчиком показала маленькую мушку над своей губой. Очень пикантную, надо сказать. У Евдокии нет шансов, оттого и платье сестры сожгла.

Наблюдаю за дуростью невест, а пора бы бежать от них, а то, чего доброго, свою злобу на мне отыграют.

В коморке только узкая постель из досок, старый стол, лавка, и большой огарок свечи. Нет ниток, иголок и ножниц. Ничего нет.

— Как же не хочется спускаться в горницы, спрашивать швейное, — шепчу, оглядываясь, и вдруг у меня созрел грандиозный план. Сказать, что нитки нужны особые и иглы тонкие, а это, наверное, только на рынке можно достать. На рынок-то пойду и там сбегу.

Но моим планам не суждено сбыться сегодня. В маленькую келью, кряхтя и чертыхаясь на узких ступеньках, вскарабкался всё тот же старик, что меня из подвала вытащил, кхекнул для порядка и вошёл с «дарами» и добрыми наставлениями:

— Барыня прислала тебе свечи для работы и швейное, сиди девонька, а то там внизу две кошки сцепились, попадёшь им под руку, остригут налысо, уж они это могут.

— Налысо? А зачем?

— Знамо дело. Они же на смотрины твою толстую косу себе в мышиный хвостик вплетут, чтобы женихам понравится. Вчера же грозились, вот ты и спряталась. Покуда траур и смотрины отменили, то и бритьё отложили, но помельтешишь перед глазами, и косы-то лишишься.

Перекидываю наперёд свою новую толстенную русую косу и понимаю, что это единственное богатство Василисы. Последнее…

Бежать надо срочно. И если я выгляжу как уродина, тощая и замызганная, то не обязательно же бежать во дворец. Можно же сначала в отчий дом…