Но я теперь занята совсем не тем, чем бы надо.

Взяла мелкий обрывок ткани, что валяется под столом швеи, и скорее начала наматывать на него те чёрные магические нити, что у меня на руке сейчас накручены. Очень уж они тяжёлые, болью и злом от них разит, даже пальцы онемели. Осталось решить, как этими нитками вышивать?

А никак!

Пока наматывала, связывала их между собой, клубок получился небольшой, но достаточный. Та светлая нить, что у меня на платье сейчас колдун распускает да забирает, так и тянется куда-то вдаль. Оборвать я её не могу, да и нельзя. А подвязать к ней чёрную нить, показалось самым верным. Вот и пусть этот злодей сейчас не только мои силы вытягивает, но и нечисть свою обратно получает. Привязала нитку у самого края своего узора, и моток в карман передника спрятала. Посмотрим, что из этого получится.

Долго ждать не пришлось, тут же и потянулись теперь уже две нити, тёмная более толстая и светлая.

Заметит ли послание колдун, или кто там на том конце, думаю, что почувствует и мало ему не покажется. Вот я ему подвох устрою, по всем делам пройдусь и хотелки обломаю…

Наконец, взялась за свою основную работу, да с двойным усердием, сыну нужно такой оберег сделать, чтобы чернь, какой окутан Михаил на ребёночка моего не перекинулась.

— В трапезную! Обед на столах! — послышался крик из-за двери и гулкий звон колокольчика.

Пришлось рукоделие отложить и идти вместе со всеми на обед, Ефимия нос воротит, вот если она что-то такое у стола вякнет, то, честное слово, не сдержусь и надену ей на голову плошку с кашей.

Всё в трапезной так же, как и утром, люди тише, еды вдоволь, у стола с хлебом Марья на меня прицыкнула, и сама положила второй ломоть с хлебом и салом, теперь, рядом ещё и бочка с солёными огурцами стоит. Прям разносолы, уж такие вкусные на вид, их я сама два специальным крючком подцепила да в тарелку на перловую кашу с овощами и положила.

— Я не шутила! У нас за столом рабыням делать нечего! Вон твоё место у самых дверей, пшла отсюда!

Неожиданно у самого стола Ефимия встала, руки в бока упёрла и начала верещать, да на всю трапезную. Привлекая к нам всеобщее внимание, люди даже жевать перестали. А я растерялась, стою посреди залы и не понимаю, что делать, чтобы своё достоинство окончательно не уронить. Тот стол, куда она меня выгнала совсем не для девушки, там сидят не рабы, а те, кто на лёгкой каторге, кочегары, да золотники, мужики не самой доброй наружности. И они уже начали в мой адрес отпускать такие шуточки, что аппетит пропал, даже вкусный огурец в горло не полезет.

— Фимка! Вообще ополоумела? Тебя за такой базар и оскорбление с работ попрут!

— Не попрут!

— Никто её не называл рабыней! Дура, ты бестолковая! — Марья не сдержалась и уже сама готова кружкой со сбитнем ударить полоумную бабу.

Но тут вмешался какой-то старик из прачечной, сдвинулся, улыбнулся и широкой натруженной ладонью постучал по столешне рядом с собой:

— Садись дочка, что-то же у нас Фимка белены объелась, видать себя царевной возомнила. Садись, а то каша простынет.

Я и села.

Правда перед этим со стыда покраснела, как рак варёный, какая мерзкая баба оказалась эта Ефимия, ну я её запомню и воздам.

Смута оказалась столь быстротечной, что охранники не сразу поняли, что это именно меня травят, а когда поняли, вдруг случилось нечто совершенно необычное для этих старинных стен.

Один из младших гридней, младший по званию, но телом-то он совсем нехилый, подошёл, молча взял Ефимию под локоть, не позволив забрать плошку с едой и также громко, чтобы все слышали, произнёс моментальный приговор:

— Пошла вон, холопка, больше ты во дворце не работаешь! — и забрал у неё деревянный жетон, дающий право и на щедрую оплату, и на обеды за счёт князя, и на работы приятные. А самое ужасное, Фимка лишилась возможности выбирать достойных женихов, какими славятся княжеские хоромы.

С этого момента все вдруг осознали, что я может и невольница, но не самая простая.

Да я и сама это осознала через некоторое время. Стоило доесть свою порцию, как за мной пришла старшая горничная Неонила, что прислуживает в княжеских покоях и тихо шепнула:

— Тебя по приказу самого князя переводят на новые работы, если какие-то вещи есть собери, и я тебя провожу.

Даже попрощаться не успела с Марьей и с начальницей, пришлось быстрее пробежать в свою комнатку, забрать узел с вещами и всё для вышивки.

Ох, как жаль, что я не успела дошить одеяльце для сына. И как ей сказать-то?

Написала на листочке:

«У меня не закончена важная работа. Детское для юного княжича, могу ли я забрать, чтобы вечерами закончить?»

Горничная прочитала и кивнула.

— Тебя в няньки княжичу Богдану и переводят, это личный приказ князя. И такой строгий, что я только сейчас могу сказать предупреждение, единожды, пока мы не поднялись в женское крыло. Если ты оплошаешь или сделаешь, хоть что-то не так, то не сносить тебе головы. Поняла, выскочка?

Вот как так можно сказать самую долгожданную весть, что у меня вдруг такая лютая на неё злость всколыхнулась и ведь понимаю, что она в чём-то права, и моего же ребёнка защищает. Но второй хамский выпад за последние полчаса — это слишком…

Ох, как моя рука княжеская зачесалась размахнуться да влепить ей затрещину, чтобы знала, с кем и в каком тоне говорить.

В этот момент я заметила, как ко мне начали слетаться те самые чёрные нити, крутанулись вокруг меня, создавая неприятные ощущения, даже в висках затюкало, но потом вдруг они накинулись на горничную.

Мне и не надо рукой-то отстаивать свою честь, у меня теперь есть нечто помощнее…

Она стояла ровно, надменным взглядом осматривая меня — по её мнению абсолютную оборванку, какой место рядом с золотниками, а я уже на такую должность иду, куда не каждую проверенную примут, да без рекомендаций, ещё раз взглянула, чуть не фыркнула, как Фимка, и вдруг поморщилась.

Хотелось спросить: как тебе? Приятно ли?

Но увы, говорить я не могу, а вот магическими нитками управлять вдруг получилось. Потуже её закрутила, завертела и пусть пострадает, и почувствует, как это быть беззащитной перед сильными миро сего.

А я сейчас очень сильна, сильнее, чем в бытность мою Софьей…

Неонила, слегка подёргиваясь от неприятной ломоты во всём теле, спешно отвела меня снова туда, откуда мы совсем недавно с Марьей и Ефимией спустились.

Надо же, как быстро получается подниматься, с каждым днём я всё ближе к своей цели, но только телом, увы, а душу мою не признают и не призна́ют.

Зато здесь есть то самое заветное зеркало, сегодня же вечером прокрадусь и посмотрю на ту метку, что горит у меня между лопаток.

— Новый воевода распорядился поместить тебя в отдельной келье, оно и лучше, ты новенькая, никто тебя и не знает. Да поди, до темна свет будешь жечь за вышивкой?

Киваю, потому что точно буду.

— Вот твои покои, ключей здесь у нашей сестры нет, но никто не посмеет без дозволения князя у тебя обыск совершить. Странная ты, грязнушка, тощая, а сколько к тебе внимания…

Достаю листок и пишу:

«Я усердно молюсь, и Бог слышит мои молитвы, юродивая — я, князь меня для защиты взял, так что ваших мест я не займу, не извольте волноваться».

Она с трудом прочитала, видно, что грамота не её сильная сторона, и теперь смотрит на меня иначе, пристальнее, и с великой опаской. Как на ядовитую змею.

— Вот оно как, против ведьм выступаешь?

Я даже не поняла, к чему сей глупый вопрос, это она себя ведьмой считает? Или в её понимании усердная молитва — грех гордыни? Если так, то я тут всех на чистую воду выведу. Явно на меня какая-то из них навела порчу, больше доступа ни у кого не было.

Показалось, что я в шаге от открытия.

Но радость мгновенно сменилась страхом, а что если моя душа задержалась в этом мире только для того, чтобы обнаружить убийцу, и потом, как только возмездие свершится, я уйду в мир иной…