Подумала про шкуру и вдруг поняла, почему князь мне рукава задрал не потому, что у меня метку искал нашу, а потому, что она у него вспыхнула, в тот момент, когда я ожила в теле Василисы. Мне надо скорее узнать, что у меня на спине огнём горит? Если метка, то она и будет гореть, до того момента, как мой суженый меня признает, поцелует и снова объявит своей женой. Или пока очередная смерть не разлучит нас навек. Таков магический закон знати, к которому я относилась с недопустимым пренебрежением, за то, вероятно, и поплатилась.

Раньше моя дворцовая жизнь была не слишком-то вольной. По сути — золотая клетка. Из которой вырваться невозможно, да и зачем? Мне всё приносили, подавали, для меня делали всё, о чём и подумать бы не успела. Как мать наследника, я получила абсолютные привилегии. И защиту, но она не спасла. Ни охранники, ни няньки, ни служанки не уберегли меня от вероломного покушения и от гибели.

Вот я вернулась и стала последней из всех.

Восхитительный дворец когда-то красовался передо мной с самой яркой, сверкающей стороны, а теперь спешу за Григорием по совершенно иным коридорам. Где темно, какие-то тюки стоят, или старая мебель, слуги постоянно мимо проходят, а то и пробегают с поручениями. О существовании многих из них я и понятия не имела до этого момента, как там мои девицы да няньки сына теперь? Очень надеюсь, что мою верную Липоиду за мою же гибель не наказали. Надо бы её найти, а что толку, я немая, и если уж меня князь не признал…

Вздыхаю.

— Не печалься, Василиса, рано или поздно, правда восстановится, и мы узнаем, кто осмелился погубить княгиню, — Григорий уже остановился у широкой двери, где-то на первых этажах. Я уж, кажется, окончательно заблудилась в лабиринтах собственного дворца.

Хочется сказать ему, что какая разница, Софью правда уже не вернёт. Но ясное дело, ничего не сказала. Даже не муркнула и не промычала.

Опекун открыл дверь, и мы вошли в огромную залу или скорее цех, простой прачечной такое огромное помещение язык бы не повернулся назвать.

Но это не моё место работы, к счастью. А то здесь очень всё похоже на ад. Шумно, от котлов пар идёт, огромные угольные утюги внушают ужас, и даже не сами утюги, а крепкие женщины, у которых одна рука заметно крепче второй. Они годами гладили, глядят и будут гладить княжеское бельё, постельное, скатерти, шторы. И ужас не от них, а от той однообразной, тяжёлой жизни и работы, которая оставила на них неизгладимый след. И теперь моя жизнь будет мало чем отличаться от того, что я увидела.

Дальше от входа работают прачки, раскрасневшиеся женщины, от горячей воды помешивают в котлах белые простыни и скатерти. Несколько крепких мужчин загружают «готовое» постиранное бельё в огромные ушаты и несут на двор к одному из родников, полоскать. Другие заносят уже сухое и отдают гладильщицам. Бесконечный, утомительный, шумный круговорот белья.

И это я ещё не была на кухне, там, наверное, ещё больше суеты, шума, грохота, жара и работы.

Дворец открыл мне свои неприглядные стороны, без которых богатая жизнь не казалась бы тем мёдом, к какому я привыкла.

Чую, что до нашего появления, здесь шло какое-то бурное обсуждение новостей, но теперь, заметив приближённого к князю гридня, все смолкли и занимаются делом с особым рвением.

— Здравия желаю, Григорий Ермолаевич! — к нам подошла ключница, она глава всего хозяйства от уборки в горницах до чистого белья. За кухню отвечает какой-то мужчина, очень солидный и степенный, за конюшню ещё кто-то, дворец — огромное хозяйство, как отдельное княжество, я и не представляла насколько огромное.

— Доброго здоровья, Степанида. Вот Василиса, она по приказу самого князя определена к вам, но на труды лёгкие, в силу тщедушного телосложения. Она белошвейка, вышивальщица. Будьте любезны, определите барышню на работу, позаботьтесь о ней как следует. Я за неё отвечаю, так что если что, то отправляйте за мной.

— Шить умеешь? — Степанида тут же обратилась ко мне, а потом заметила, что кто-то делает не то, что должен, и погрозила кулаком вглубь прачечной. После такого «говорящего» жеста её подопечные сразу исправились. Я поняла, что она ещё хуже, чем я себе представляла.

Киваю.

— Она немая! — опомнился гридень.

Тётка едва заметно поморщилась. Вот только немую «подружку» гридня княжеского ей для полного счастья и не хватало.

— А селить её куда? В общую? — теперь уже не скрывая раздражения, сменила приятный тон на обычный, словно с ровней говорит.

— В отдельную, маленькую комнату на третьем этаже.

— Помилуйте, батенька, не жирно ли для одной.

Зря она разозлила Горячева, он тут же и показал свой норов и тоже рявкнул, да так, что тётка сделала шаг назад.

— Степанида, вам бы гонор придержать. Это приказ князя. Она сирота и дочь достойного сотника, дело княжеской чести позаботиться о несчастной. Если с девицей что-то произойдёт, отвечать вам, да и мне придётся перед самим Михаилом Васильевичем.

Он оказался скорым на вымыслы. На ходу придумал сказочку, и мне она тоже приглянулась, не забыть бы.

— Знамо дело, ответим. Но как с ней работать-то? Она же ни ответить, ни спросить?

— Не переживайте, она грамотная и отлично пишет. Не всегда нужно говорить, иногда можно и написать. У меня сейчас дело княжеское и срочное, проводите Василису сначала в её светёлку, а после к швеям.

— Будет исполнено, — она поняла, что препирательства могут потом дорого обойтись, и потому решила, что разместит меня, передаст под опеку главной швее и забудет.

Но как я ошиблась.

— Вечером зайду и проведаю тебя. Заодно, расскажу, чем дело закончилось с допросом сестёр…

Григорий посмотрел на меня, приободрил и вышел, а я, к своему ужасу, осталась одна среди не самых дружелюбных людей.

В открытую и при всех Степанида меня позорить не решилась, тоже показала на дверь и пока молча провела на два этажа выше, долго искала ключ в небольшом ящике и наконец, найдя, отдала мне, вот теперь она не сдержалась:

— Что, подцепила хахаля в первый же день? Отдельную коморку у нас получают только те бабы, у кого во дворце есть богатый покровитель. Полюбовник! Ну что же, остаётся тебе позавидовать и пожалеть. На Гришку одна знатная заглядывается, а если он начнёт к тебе бегать, то быть тебе ошпаренной кипятком. Смекаешь? Куколка грамотная, или всё же поселишься с другими бабами?

Забираю у неё ключ. С другими я точно не хочу. Мне надо вышивать, не хочу, чтобы мой секрет кто-то ещё узнал.

— Значит, всё же он твой полюбовник? Ну что же, хороший куш отхватила. Но теперь пеняй на себя, девонька. За этого мужика тебе придётся очень сильно зубами грызться. И всё равно проиграешь, нищенка дворянину не пара! — проворчала и махнула рукой, как на безнадёжную дуру, развернулась и начала показывать обустройство. — Вот здесь у нас отхожие места, общая баня на первом этаже рядом с прачечной. Женская левая, мужская правая, да сама увидишь, где мужики, где бабы моются. Наша трапезная тоже на первом этаже в твоей комнате посуда есть, можешь с ней ходить за едой, а можешь и общей пользоваться. Обед через час. Ужин с семи до восьми, завтрак с шести до семи, всё по колокольному звону. В остальное время на столе стоит самовар и есть сушки, сухарики. Вот твоя коморка, но после её посмотришь, сейчас пошли, отведу тебя к Домне и забуду. А то свалилась на мою голову.

Она провела меня по тёмному коридору, показывая всё, что нужно знать для жизни, но дверь в коморку открыть не позволила.

Ужасно, что я только появилась здесь, а она и ей подобные уже навесили на меня клеймо. Да поди ещё какой-то деве из дворянской свиты шепнут, что я перед Григорием кручу хвостом, как последняя девка.

Не успела начать работу, не успела поселиться, как получила первую острую шпильку. И отмыться или переубедить кого-то, что я не такая — невозможно. Про немую можно говорить что угодно.