Ох, зря я на эту тему подумала…
— Ты что в видениях застыла? Эй!
Оказывается, я и правда потерялась в своих размышлениях. Оцепенеешь тут, от мыслей страшных, о которых раньше и не подозревала. Стою в тесной келье и наблюдаю, как Неонила перекладывает с одной стопки на другую вещи, что аккуратно лежат на узкой постели:
— Вот тебе чистое, исподнее, панталоны, знаешь, как их надевать-то, или как босячка без штанов шлындраешь? Ой, да не красней, понимаю, что раз грамотная, то не такая и дура, какой притворяешься. Оставляй своё добро в келье и пошли в баньку, там нежарко, вода тёплая, мыло есть, и чтобы через два часа, вот этого серого налёта на щеках твоих не было, и чтобы руки чистотой сияли. Отмоешься, переоденешься в чистое, если блох и вшей нет, то своё можешь оставить. Если есть, то сразу в печь. Всё поняла?
Снова киваю. Сама мечтаю отдраить своё тело до сияния, и волосы отмыть, да вычесать. Не такая я и дурнушка…
Горничная, непрестанно вздыхая, что навесили на неё горе-заботу, провела меня в баню для сливок служивого люда, просторная, свежая, пахнет приятно деревом и стоит отдельно срубом крепким в сторонке от княжеских построек.
— Вот здесь закройся, чтобы кто не зашёл, и не тяни, а то банщик разозлится на тебя. Обычно женщины в отдельное время да по нескольку человек ходят, но сейчас время неурочное. Назад дорогу найдёшь? Ах, вот тебе номерок, по нему только пропустят в княжеские покои.
Она протянула мне серебряную монетку с номером на льняной верёвочке, и ещё раз взглянула с раздражением, как на свою личную проблему, и ушла.
А я скорее закрылась на большой деревянный засов, зажгла две лампады от свечи и принялась за себя. С длинными волосами и за три часа не управиться. А ещё вода чуть тёплая и не так много осталось, видать, с вечера банщик не спешит воду наносить, да огонь разводить. Но делать нечего, пенять на судьбу и по другим поводам есть за что.
Например, платье сейчас сменю, а на новом-то защитного узора нет. И начнёт неизвестный тёмный колдун тянуть мои настоящие силы и жизнь, ведь новый узор вышить не успею…
Времени на помывку всего ничего, пришлось с особым усердием лыковой мочалкой натирать всё ото лба, шеи, ушей, до пяток, над которыми ещё месяц придётся трудиться, чтобы сделать их розовенькими и мягкими.
Чем дольше и тщательнее моюсь, тем больше надо мной витает светлых, сияющих ниточек.
Вот оно, решение моей проблемы, я их в косу-то вплету, на руки и на ноги намотаю и завяжу, и тем самым, на какое-то время себя смогу обезопасить от зла, что меня преследует.
Так и сделала.
Волосы вычесала гребешком, что ещё на рынке прикупила, и сырые заплела в косу, щедро вплетая магические нити. Вытерлась насухо отрезом ткани, и начала ниточки ловить, да на себе навязывать, на левую руку, на правую. На ноги и на жетоне, что теперь будет висеть у меня на груди, тоже привязала несколько ниток.
Вот теперь я под защитой, до вечера продержусь, а потом сделаю новый узор на новом платье.
Оделась, огляделась и поспешила на новое место службы, особо по сторонам не оглядываюсь, чтобы не дай бог старика не увидеть или ещё с кем-то неприятным не столкнуться, думаю, что недоброжелателей у меня уже немало, просто я о них не знаю.
И вот первый, тот самый лакей, что с Ефимией заигрывал, как узнает, что его зазнобу из-за меня выгнали навсегда, точно отомстит.
Поднимаю жетон и долго смотрю на лакея, жду, когда сообразит и вспомнит, что я немая и меня нужно впустить.
Раздражённо вздохнул, молча меня пропустил, лишь взглянув на жетон, даже не попытался заигрывать, наоборот, отстранился как от чумной. Оно и ладно, главное, чтобы к сыну пустили, не заподозрив в какой-нибудь ереси.
Прошла по знакомым переходам, и мои ноги вдруг сами меня завели не в ту сторону, где наши кельи находятся, а в залу, где зеркало установлено, и сейчас оно накрыто простынёй. Кто-то опомнился, долго же соображали. Но я и так вернулась и уже не единожды на своё отражение смотрела. Так что покойницы в этом большом доме больше нет.
Мне так показалось, ведь я живая.
Осторожно сняла покрывало, опомнилась и быстрее стулом подпёрла двери под ручку. Чтобы никто ненароком не зашёл, в момент, когда я буду вертеться перед зеркалом и смотреть на себя.
Мне и вертеться нет нужды. В небольшом расписном сундуке есть ещё одно зеркальце на ручке, я здесь всё знаю.
Развязала шнуровку на вороте, распуская новое платье, пошире, спустила с плеч, а косу наперёд перекинула и через небольшое зеркальце взглянула на свою спину.
Взглянула и обомлела от ужаса. И как только удержала зеркальце, чтобы не выронить и не разбить.
Не та метка! Совсем не та, какая должна быть! Метка вражеская с мордой волка, а должна быть с медведем…
О, горе мне! Осознание, словно ледяной клинок, пронзило душу — и ужас, чёрный да беспощадный, пробежал по всему телу. Кровь в жилах будто застыла, смотрю на эту метку и не могу поверить глазам своим. В груди защемило так, что, кажется, сердце вот-вот разорвётся на части.
И в тот миг поняла я, кто из меня силы тянет, кому я принадлежу по-настоящему…
Я по какой-то причине стала собственностью не моего мужа, а клана Волковых, с какими у Михаила постоянные споры да трения выходят.
Я или загадочная Василиса.
Угораздило меня попасть именно в это тело. Это как приговор получить.
Если муж увидит вражью метку, то голове моей с плеч катиться за предательство, нет, не за предательство, а за шпионство куда более худший исход мне уготовлен. Какая-то гадина теперь может всё что угодно сотворить, а всю вину свалят на меня. Колдун уж наверняка знает и про меня, и про метку, и про мою одарённость. Они просто ждут подходящего момента.
Глава 28
— Михаил Васильевич, благодарствую от души, что принял меня. Всё же такой скорби нелепой и врагу не пожелаешь. Но дела, каким должно делаться, а не отлагаться — делать и вершить надобно. И я весьма в благостном расположении теперь, были опасения, что ты, дорогой друг, в совершенном отчаянии. Но…
В какой-то момент князь, слушая почти бессмысленные слова Андрея Петровича Лопухина — главы очень крупного и могущественного боярского рода, поймал себя на мысли, что далеко не все дела обсудили они на собрании.
То всё были поводы, а настоящие вопросы ещё и не высказаны. И Лопухин не знает, как к ним подступиться, чтобы не навредить своим собственным делам.
— Отчаяние — не то слово, друг мой. Беда внезапная и жестокая, внешне я вроде прежний, но в душе всё в тугой узел завязано, дышу и то с трудом. Но это личное и к делам отношения иметь не должно. Благодарю за заботу, и что приехал, да обсудили важные проблемы, что уже давно назрели…
Михаил словно включился в игру боярина, тоже говорит, но совершенно пустое. Надеясь, что на этом разговоры закончатся и вопросов более не последует.
Но надо знать Павла Петровича, он человек не то, что бы прямой, но скорее настырный, настырность его и род вытянула на первые позиции. Вот и сейчас он не может уехать, чтобы не спросить, рискуя всем:
— Хорошо, начистоту.
— Давно пора, а то вокруг да около, а у меня ещё заботы есть, не пойми превратно…
— Да, понимаю, и ты меня не пойми превратно, дело очень скользкое, ты воеводу посадил в казематы, да непросто, а заковал, это с чего така немилость?
Князь, как чувствовал, что именно об этом разговор начнётся.
— За дело, есть у него промахи, и главный — умолчал, что в близком родстве с Волковыми.
— От так поворот! А постой, не через жену ли самого Всеволода?
— Да, и уже заступники объявились, посидит немного, подумает над тем, как своим длинным языком управляться, так и выпущу, но к дворцу более не допущу.
Боярин хлопнул себя по коленке, улыбнулся и придвинулся чуть ближе, выражая абсолютную солидарность с княжеским решением.
— И верно! Волковы уже себя мнят властителями, но при них жизни нам не будет. У меня купеческая гильдия под крылом. И боюсь, что мои люди снимутся с места и уедут в места более приятные и торговле способствующие. Ведь ежели Волков своего добьётся, то первое, что сделает, вернёт прежние непомерные оброки, сборы и налоги, чтобы казну пополнить. Мы уж привыкли вольно жить да трудиться честно. И казну твою сами неплохо пополняем. Но со смертью жены ты ослаб. Уж прости за жестокосердие. Но род Аксаковых был магией силён когда-то, но не достатком. Да и сторонников у них мало.
