Мстительный аммонит резко рванулся вперёд, сблизившись с нами; его исполинская раковина сияла, словно отполированное облако. Всё ближе, ближе… и тут с оглушительным грохотом мы дали залп.

Отдача была чудовищной. Гондола качнулась так резко, что Арф и Эдди покатились по полу. Арф врезался в стенку, а Эдди выскользнул в открытую дверь. Его отчаянные крики утонули в яростном свисте газа, вырывающегося из пробитой раковины гигантского аммонита. Тварь закружилась безумными зигзагами и с воем рухнула вниз, расплывшись оранжево-перламутровым пятном на бескрайней холмистой белой равнине далеко внизу. Эдди исчез без следа.

Ота придерживал меня за ноги, а я высунулся из двери, чтобы заглянуть под гондолу воздушного шара. Конечно же, Эдди был там, висел вниз головой, зацепившись одной ногой за веревочную петлю. Он молча смотрел на меня снизу вверх, и лицо его побагровело. Я был настолько потрясен стремительной сменой событий за последние несколько минут, что так и покатился со смеху, глядя на его нелепое положение. Я хохотал так сильно – если это вообще можно было назвать смехом, – что даже обмочил штаны.

Наконец Питерсу удалось втащить Эдди в корзину. Мы тщательно заперди дверь, и вот, наконец, наше путешествие по-настоящему началось. Второй гигантский раковинный кальмар и не думал пускаться за нами в погоню. Всё ещё не в силах вымолвить ни слова, Эдди вытащил фляжку и осушил её почти до дна – Питерсу удалось отвоевать лишь один-единственный глоток. Тем временем Иеремия достал секстант и сделал замеры.

– Как думаете, сколько времени это займет? – спросил я его.

– Мы на семьдесят седьмом градусе широты, – ответил он. – Полагаю, край Южного отверстия тянется вдоль всей линии восемьдесят пятого градуса широты. Один градус широты равен шестидесяти милям, а значит, до восемьдесят пятого градуса нам лететь четыреста восемьдесят миль строго на юг, а до самого Полюса – семьсот восемьдесят. Нашу нынешнюю скорость я оцениваю примерно в двадцать миль в час; выходит, четыреста восемьдесят миль мы покроем за сутки, а семьсот восемьдесят – за полтора дня. Сейчас час пополудни. Если северный ветер не утихнет, мы увидим Отверстие где-то между полуднем и полуночью завтрашнего дня. А если ветер усилится, то и раньше.

– А откуда там дыра? – спросил Ота.

– Мне и самому интересно было бы знать, – сказал Питерс.

– У каждого живого существа есть по отверстию с обоих концов, – подал голос Эдди, снова забившись в угол, где умерла Вирджиния. – А разве Земля – не живое, движущееся существо?

– У мистера Симмса было множество аргументов в пользу Полой Земли, – прервал его Иеремия. – Но время для споров давно прошло. Прямо сейчас нам нужно как следует раскочегарить печь, чтобы наш шар смог перелететь через эти горы.

Поскольку больше никто не вызвался, я первым взялся следить за печью. На борту у нас было два больших джутовых мешка с древесным углём, и каждые несколько минут я осторожно подбрасывал по куску в топку. Примерно через час мне стало жарко от огня, но остальные – те, кто отдыхал или спал, – замерзали в разреженном воздухе антарктического высокогорья. Ота с радостью сменил меня у печи. Я поднялся во весь рост и выглянул в южное окно гондолы.

С минуту я никак не мог взять в толк, что именно вижу. В верхней половине окна чернело глубокое синее небо с полной луной, а нижняя половина была просто белой. На секунду мне показалось, будто в окне есть стекло, и оно покрылось изморозью. Но это был просто пустой проём, а белизна за ним – безжизненный ландшафт внизу. Сфокусировав зрение, я сумел разглядеть расселины и выточенные ветром бугры – столь отчётливые, что на мгновение земля показалась совсем близкой. Неужели я зря раскочегаривал печь? И тут далеко впереди я заметил маленькое синее пятнышко, несущееся по снегу, – нашу тень, невероятно растянутую, невероятно далёкую. Пространство вокруг меня словно расширилось и задрожало; мой разум тщетно пытался осознать этот масштаб. Я мёртвой хваткой вцепился в плетёный подоконник, боясь, что великая белая пустота каким-то образом высосет меня наружу. Мы летели на высоте более тысячи футов, и те бугры и трещины, что я видел, на самом деле были исполинскими холмами и каньонами!

Полчаса я наблюдал, как наша далёкая тень бежит и колышется, поднимаясь всё выше – предгорья под нами сменялись горным хребтом с остроконечными вершинами. Если повезёт, мы перелетим через него.

Теперь настала очередь Дирка Питерса топить печь, а Ота подошел к окну, чтобы посмотреть наружу вместе со мной. Эдди лежал без сознания, напившись, а Иеремия был постоянно занят: делал замеры, что-то записывал и корректировал наполнение оболочки воздушного шара.

– А где джунгли? – спросил меня Ота.

– Какие ещё джунгли?

– Лайджа толковал про большие сырые джунгли там, в самом чреве у Матушки-Земли. Говорил, сам он оттуда.

– Он так и сказал? Почему ты мне раньше не говорил?

– Может, Лайджа сам из Полой Земли, Мейсон. Может, чёрные люди там короли.

– Кожей белый, да только раб. А раз раб – значит, чёрный.

Питерс взглянул на Иеремию.

– Проскочим?

– Трудно поймать устойчивую точку для наблюдения, – вздохнув, опустил подзорную трубу старый Рейнольдс. – Но поскольку солнце почти на горизонте, тень от нас на любой вертикальной стене должна быть на той же высоте, на какой находимся мы. Можно считать гряду впереди изъеденной эрозией стеной. Если наша тень перевалит через неё – значит, и мы перевалим. Если нет – то нет.

Мы вчетвером следили, как наша тень ползёт вверх по огромному склону впереди. Мы были достаточно близко, чтобы различить оттенки льда, разглядеть пещеры и навесы, пригодные для дикого зверя или отшельника, но всё вокруг было пустынно. Наша тень походила на отпечаток ноги – большой эллипс воздушного шара над трапецией гондолы, – первый след человека в этих краях, упрямо ползущий к небу.

Но полз он недостаточно быстро. Мы всё ещё находились значительно ниже неровного верхнего края огромной белой горы. Тогда я взял на себя смелость обыскать карманы Эдди и найти его банку с солями. Банка застряла в кармане его брюк, а под ней что-то приглушенно зашуршало – горсть мелких камушков, и лишь мгновение спустя до меня дошло, что это были зубы Вирджинии. Я вытащил банку, Иеремия поддел верхнюю заслонку печи, и я высыпал туда все кристаллики, какие удалось вытряхнуть. Пламя пожирало их, порождая разноцветные вспышки, гондолу заполнил удушливый чад. Огонь загудел, оболочка воздушного шара затрещала и раздулась, и как раз в тот миг, когда мы почти настигли нашу тень, она скользнула через горный хребет и унеслась прочь. Мы устремились за ней; я обернулся и посмотрел назад.

Я не скоро забуду этот вид изъеденного ветрами гребня. Остальные смотрели вперёд, так что только я видел его – только я из всех когда-либо живших людей созерцал этот гребень, его обнажённые серые скалы, расцвеченные золотыми бликами западного солнца и синими тенями, расцвеченные так же, как и многие миллионы раз до этого. В этот единственный раз за всю историю я оказался здесь, чтобы увидеть его за всё человечество, и мне показалось, будто хребет знал меня – знал как человека и как оставшегося без матери Мейсона из Вирджинии. Почуяв, что я пролетаю мимо, хребет послал вслед длинные шлейфы взметённого ветром снега, пальцы из ледяной пыли, звавшие меня назад, в мир, где я был рождён. Но возвращение было невозможно. Этот изрезанный ветрами антарктический хребет был последним рубежом мира, который я больше никогда не увижу.

Высотный ветер подхватил нас, заставляя бока нашего раздутого чёрно-белого воздушного шара гудеть и дрожью. В течение нескольких минут мы только и могли, что мёртвой хваткой держаться за гондолу, и следить за тем, чтобы приборы и припасы не швыряло из угла в угол. Эдди пришёл в себя, встал и тут же рухнул.

Наконец мы кое‑как поднялись на ноги и уставились на юг. Впереди, насколько хватало глаз, не было ничего, кроме бесконечной белой равнины.

– Где дыра? – спросил Ота. – И джунгли?