Во вторник, тридцать первого мая 1836 года, за день до отплытия «Осы», Иеремия, Ота, Арф и я отправились в норфолкские доки, чтобы осмотреть наше судно. Я звал Вирджинию с нами, но она в слезах заявила, что должна ждать Эдди у себя в комнате. Она твердила, что сегодня он обязан отвезти её домой к матери. Когда я попытался её утешить, она обозвала меня глупым деревенщиной и добавила, что горько жалеет о том, что вообще позволила мне к ней прикоснуться. Она винила меня во всех своих ссорах с Эдди и говорила, что если бы только она могла остаться наедине с ним и со своей мамой, всё снова стало бы идиллическим.

На улице был чудесный день – ясное небо и лёгкий ветерок. Иеремия заметил, что горизонт подёрнут дымкой; по его словам, это означало, что и завтра погода будет отменной. Мы нашли лодочника, согласившегося отвезти нас к «Осе», стоявшей на якоре в Норфолкской гавани в нескольких сотнях ярдов к западу от Таун-Пойнт. Арфу прогулка на лодке пришлась по душе, а вот Ота прямо-таки извёлся от страха.

– Нам надо научиться плавать, Мейс!

– Если «Оса» пойдёт ко дну в открытом море, молитва поможет куда больше, чем умение плавать, – рассмеялся Иеремия. – Чёрт подери, парень, мы же потом вообще на воздушном шаре полетим, хоть и летать не умеем!

Капитан «Осы» Гай был слишком занят, чтобы принять нас, но один из его помощников, статный высокий виргинец по фамилии Балкингтон[20], сообщил, что шхуна снимается с якоря завтра с утренним отливом, за полчаса до рассвета. Нам с нашим грузом лучше было подняться на борт уже сегодня. Собаке они тоже были рады, особенно если пёс умеет ловить крыс. Балкингтон выделил нам троих матросов и тяжёлый зверобойный ял, двинувшийся к пристани следом за нашей лодкой.

Иеремия, Ота и трое матросов отправились к нашему пристанищу на грузовой телеге – дрее, я заглянул в отель «Норфолк», чтобы разбудить Эдди. В соответствии с нашим планом отделять образ Эдди как кентуккийского полковника от подготовки экспедиции, я до сих пор не бывал в отеле. Это было симпатичное здание из песчаника, расположенное в нескольких кварталах от пристани. Когда я сказал служащему за стойкой, что мне нужно уладить одно дельце с полковником Эмбри, тот вдруг радостно вскрикнул:

– Вы тоже игрок? Тогда вам стоит присоединиться к лейтенанту Бастлеру; он уже поднялся наверх. Один пролёт, а там направо.

Я поднялся по устланной дорогим ковром гостиничной лестнице и свернул в правый коридор. Из распахнутой двери доносился гомон голосов. Внутри я обнаружил троих мужчин во флотской форме. У одного из них были пышные бакенбарды и круглое плоское лицо, которое я помнил по портрету в медальоне, показанному мне Люси Перроу… как же давно это было? Всего месяц назад? Я подавил безумное желание представиться лейтенантом Бастлером.

– Я Мейсон Балкингтон, – сказал я. – Где полковник Эмбри?

– Вы его друг? – требовательно спросил Бастлер, слишком по-свински спесивый, чтобы представиться самому. Я решил его разыграть.

– Полковника все уважают, – ответил я. – Хотя я не вышел породой, чтобы зваться его другом. Я пришёл из кондитерской, принёс счёт. Полковник велел мне нынче утром отнести фунт шоколадных конфет одной даме.

– Какой ещё даме? – спросил один из моряков. – Где?

– Красавице по имени Люси Перроу, – бойко ответил я. – Она остановилась прямо здесь, в этом самом отеле, вместе со своим отцом. Обидчивый человек, скажу я вам, этот судья Перроу. Когда я передал шоколад, он обмолвился, что вздует полковника плетью, как только собьёт спесь с одного проклятого хлыща, какого-то лейтенанта Бастлера. – Я непринуждённо рассмеялся, делая вид, будто не замечаю, как омрачилось лицо Бастлера. – И судья, скажу я вам, шутить не настроен. При нём была пара пистолетов, а через плечо перекинут огромный чёрный кнут. Вы, парни, часом не знаете никакого лейтенанта Бастлера?

– Не твоего ума дело, пацан, – прорычал Бастлер. – Твой хвалёный полковник жульничает в карты!

В следующую минуту он и его друзья поспешили прочь по коридору и вышли из отеля.

Я оглядел комнату Эдди. Там сиротливо высилось несколько пустых бутылок, но ковровый саквояж, который он тут хранил, исчез. Я всей душой надеялся, что Эдди обобрал Бастлера до нитки, выиграв кучу золота, и теперь они с Вирджинией благополучно держат путь обратно в Ричмонд. В вестибюле Бастлера не оказалось, зато там стоял шериф. Он о чём-то увлечённо толковал с клерком; оба склонились над парочкой банкнот банка Кентукки и тыкали в них пальцами.

– Фальшивые? – недоверчиво переспрашивал клерк. – Фальшивые?

– Нет такого банка! – отрезал шериф. – Мы только что это выяснили!

Эдди унёс ноги в самый последний момент.

Я во весь дух помчался к нашей верфи. Ота, Иеремия и трое матросов из последних сил пытались втащить наш плетёный ящик на телегу, пока Арф неистово лаял. Я приложил и свои силы к этому делу, да и возница слез со своего места и тоже присоединился к нам. Ящик оказался куда тяжелее, чем я ожидал, но в конце концов мы водрузили его на дрей.

Я шепнул Иеремии, что наше дело трещит по швам, и бросился в дом, служивший нам пристанищем последние две недели, чтобы проверить, нет ли там Вирджинии или Эдди. Большая комната была пуста, да и в комнатах наверху не было ни единой живой души. Вещи Вирджинии по-прежнему были разбросаны повсюду. Я огляделся в поисках хоть какой-то записки от неё, но тщетно. Возможно, она слишком спешила, чтобы собирать вещи. Я помолился, чтобы они с Эдди уже были далеко, и поспешил вслед за нашей медленно катившейся повозкой.

Писать отчёт о своих приключениях оказалось куда труднее, чем я ожидал. Если бы не всё то текелили, что мы с Эдди По пережили там, в Полой Земле, думаю, я вообще не смог бы этого сделать.

Я впервые взялся за перо десятого октября, на следующий день после смерти Эдди, а сегодня уже Рождество 1849 года. Моя кожа остаётся совсем тёмной; я нашёл работу официантом в негритянском ресторане. У нас с Силлой есть рождественская птица и жаркая печь, чтобы её зажарить. Нам есть за что благодарить судьбу.

Когда я начинал этот рассказ, мне казалось, что можно просто выстроить воспоминания в чёткой последовательности, одно за другим, но в процессе письма я обнаружил, что память подобна дереву с множеством тонких ветвей. Дрей, везший наш ящик… стоит ли упоминать, что его колёса были окованы железом, что они ужасно грохотали по булыжной мостовой и этот звук напомнил мне о первой машине, что я увидел в своей жизни, – ручной кукурузочистке Корнелиуса Ракера, владельца соседней с нами фермы в Хардвере? Есть ли у меня время вспомнить о прогулке, которую мы с Отой совершили по пляжу днём ранее, и рассказать о найденном нами кожистом сегментированном предмете – яйцевой капсуле моллюска, в каждом перепончатом диске которой таились десятки крошечных совершенных ракушек? Могу ли я упомянуть, что последними словами Вирджинии, обращёнными ко мне, были: «Я всего лишь девчонка»?

Я должен обрезать лишние ветви и двигаться дальше.

На борту «Осы» наш ящик с воздушным шаром спустили в трюм, нам с Иеремией отвели каюту, Оту разместили вместе с командой, а Арфу предоставили полную свободу бегать по всему кораблю. Мы снялись с якоря на рассвете первого июня 1836 года.

С учётом господствующих пассатов естественный курс для судна, держащего путь в Южные моря, пролегает на юго-восток – чтобы пересечь экватор неподалёку от Африки, а затем повернуть на юго-запад и дойти до Южной Америки в районе Рио-де-Жанейро. Именно так мы и поступили. «Оса» пересекла экватор двенадцатого июля на 26° западной долготы, а четвёртого августа мы достигли Рио. Рио стал для меня откровением – городом, где поистине перемешались все расы. Там я снова переспал с проституткой, а ещё написал отцу письмо, сообщив, что ушёл в море. Хотя в Рио стояла зима, повсюду цвели цветы; больше всего меня поразили колибри, кормившиеся на бутонах. Мы с Отой воспользовались хорошей погодой и спокойной водой и наконец-то выучились плавать.