– Почти.

– А где ж он? – спросил Ота. – Что-то я не вижу никакой торчащей оси.

– Это просто место, ничем не лучше других, – горько бросил Питерс. – Просто место, где мы сдохнем.

Ветер стих. Далеко впереди гондола и шар замерли. Над гондолой поднимался столб огня и дыма.

– Пойдёмте туда, согреемся, – предложил я.

Мы шли медленно, ведь мы знали: стоит нам добраться до горящей гондолы, и делать больше будет совершенно нечего. Каждый раз, как я отводил взгляд от шлейфа дыма, у меня начинала кружиться голова, и я терялся среди этой сплошной белизны вокруг. Тут, заметив в снегу что-то красное, я подумал, что это убитый мною мальчик-конюх, посланный Богом, чтобы преследовать меня. Но это оказалась всего лишь тушка одного из наших краснолапов. Я подобрал её и засунул в карман.

Эдди тоже был убийцей, да и Питерс, без сомнения, тоже. Иеремия, скорее всего, прикончил парочку островитян во время своих странствий, так что единственными невинными душами среди нас оставались Ота и Арф.

– Мне жаль, Ота.

Он шел рядом со мной, а Арф трусил следом. В отличие от меня, Ота ухитрился сохранить своё стёганое одеяло и плотно в него закутался. Король Ота с Южного полюса. Он покосился на меня:

– Да чё тебе жалеть, мне пуще твоего тошно. Ты ж сам белый, как этот снег, в нём и растворишься до смерти. Небось думаешь теперь – лучше б мы на ферме остались?

– Зато по пути мы повеселились.

– У меня в Ричмонде девка была, Хусита звали, – отозвался Ота. – Если она понесла от меня, значит, я хоть что-то после себя оставил. Поди, это всё, на чё мужику только и стоит надеяться.

Когда мы добрались до гондолы, она уже полыхала вовсю. Я подумывал было закутаться в шёлк от воздушного шара, но пока мы стояли и грели руки, шёлк тоже загорелся. Жидкий каучук, которым мы его пропитывали, вспыхивал моментально; Иеремия не зря установил в дымоходе печи несколько слоёв искрогасительных сеток. Но теперь на оболочку упал тлеющий обломок плетёных стен, и вся она разом полыхнула, обдав нас мгновенной вспышкой жара. Шар раздулся, точно упавшее на землю солнце, приподнялся самую малость, а затем лопнул и осыпался пеплом на подтаявший снег.

Всё содержимое нашей гондолы практически было уничтожено, включая запасы солёной рыбы, панцирных кальмаров и галет. Мы пили воду из луж, образовавшихся во льду от пламени, тайком пожёвывали какие-то крохи еды, завалявшиеся в карманах, а потом есть стало совсем нечего. Питерс казался самым отчаявшимся; он заговорил о том, чтобы сожрать Арфа. Чтобы хоть как-то его утихомирить, я срезал мясо с тушки краснолапа, найденной ранее, и разделил его на всех, чтобы каждый мог поджарить свою полоску на угасающих углях. Мясо оказалось таким странным на вкус, что я отдал Питерсу и свою долю. К шести вечера пожар в гондоле превратился в горстку золы. Поднялся ветер и начал её развеивать.

– Отдай мне эту псину! – внезапно завопил Питерс. Он выхватил нож и ринулся на Арфа.

Арф взвизгнул и перебежал на другую сторону от тлеющего кострища. Питерс бросился за ним, а я – за Питерсом. И вот мы уже втроём нарезали круги вокруг обломков гондолы: впереди Арф с выкаченными глазами, за ним Питерс с высоко занесённым ножом, а следом я – без особого, впрочем, желания его догонять. Я окликнул Оту, и он присоединился к нам. Эдди до этого был погружён в свои мысли, но на третьем нашем круге вокруг горячей золы он заметил Питерса и собаку, почуял угрозу и тоже побежал – прямо перед Арфом. Иеремия, решив, что нужно унять нашу безумную чехарду, вскочил и пустился вдогонку за мной и Отой. Думаю, нам всем просто было приятно хоть чем-то заняться, пускай это и было абсолютно бессмысленно. Десять, двадцать, а может, и целую сотню раз мы обогнули тускло тлеющие уголья гондолы – то ускоряясь, то замедляясь, топая ногами и крича. Один только Питерс относился к делу серьёзно. Снова и снова он бросался на Арфа, и снова и снова Арф уворачивался. От нашего бега лед начал потрескивать. Мы побежали еще быстрее. Треск усилился.

– Не останавливайтесь! – закричал Иеремия. – Что-то происходит!

Мы пробежали еще три круга, треск становился все громче, а потом лед вдруг провалился, и мы рухнули вниз.

Сперва я подумал, что мы проваливаемся в ледниковую расщелину. Лед скрежетал, огромные глыбы и мелкие куски льда летели во все стороны. Наши крики едва были слышны в этом грохоте. Я вопил: «Мама!», а Ота истошно звал Тёрл. Каждую секунду я ждал, что вот-вот разобьюсь насмерть. Яркий свет, пробивавшийся сквозь лёд и снег, заливал всё вокруг пронзительной синевой– вокруг царил сверкающий хаос.

Арф и остальные были где-то рядом, хотя я видел их лишь урывками. Нас со всех сторон окружали падающие ледяные глыбы. Сверху доносились страшный треск и грохот, отламывалось всё больше и больше льда – чудовищные глыбы, превосходившие размерами самые огромные айсберги, что встречаются в открытом море. Мы вызвали сход ледяной лавины, устремившейся в какую-то невероятно огромную пещеру или расселину, и…

Тут раздался жуткий крик:

– Помогите, ради всего святого!

Это был Питерс. Его тело оказалось зажато между двумя плоскими ледяными глыбами. Голова и ноги Питерса торчали наружу, как голова и хвост приготовленного на пару сома на одной из лепёшек, что дала нам жена паромщика на реке Джеймс. Тут небольшой, плотный кусок льда отскочил от других, завертелся и врезался в глыбы, сжимавшие Питерса. Раздался вопль, превосходивший всё, что было до этого. Питерса раздавило и перемололо, словно жука в жерновах, словно виноградину под прессом. Кровь залила гигантские ледяные глыбы, и он затих навсегда.

Арф и Ота летели где-то надо мной, Иеремия и Эдди – где-то внизу. Мы всё падали и падали. Свет по-прежнему был ослепительно ярок. Стен вокруг нас как будто вообще не существовало. Сталкивающиеся ледяные глыбы постепенно расходились в стороны. Несмотря на то, что высоко над нами все еще обрушивались новые массы льда, мы падали в авангарде чудовищной лавины. Казалось, ничто не мешало нам и дальше вот так же спокойно нестись вниз – до тех пор, разумеется, пока мы не врежемся в дно, если у этого провала вообще было дно. Мы падали с такой скоростью, какой люди еще не достигали, – возможно, со скоростью сто десяти миль в час. Порыв ветра перевернул меня на спину, и теперь я летел лицом вверх, глядя на лёд.

Что было там, внизу, у центра Земли? Я был достаточно благоразумен, чтобы не запрокидывать голову: яростный напор ветра мог запросто сломать шею. Вместо этого я изловчился и перевернулся со спины на живот. Поза оказалась неудачной: ноги тут же задрались кверху, и я начал стремительно забирать в сторону, несясь с такой быстротой, что у меня перехватило дыхание. Воздух, попадавший мне в рот, превратился в твёрдую каменную подушку, душившую меня. Инстинктивно я широко развёл ноги и упёрся ступнями в набегавший поток, превратив их в подобие воздушного якоря. Это замедлило мое падение и отбросило меня назад. Теперь я мог двигать предплечьями и прикрывать лицо руками. Я жадно хватал ртом воздух и всматривался сквозь растопыренные пальцы в смутную бездну внизу.

Даже если бы ветер не мешал мне, мои глаза почти ослепли после тридцати часов, проведённых на ледяной равнине, залитой безжалостным светом. Но все же я смог разглядеть что-то внизу – зеленый диск с голубыми пятнами и розовыми отблесками. Внутреннее светило? Другой конец туннеля? Далеко, но не бесконечно далеко. Затаив дыхание и сощурившись, я вытянул руки по направлению к этому диску. Он как раз умещался между моими кулаками, разведёнными дюймов на восемь. Диск был размером с женское лицо. Устав бороться с ветром, я перевернулся на спину и стал смотреть на разрастающуюся лавину позади нас.

Падающие ледяные глыбы изрядно разошлись в стороны, и мне открылся отличный вид на оставшуюся над головой твердь. Это был исполинский, покрытый ледяной глазурью сине-белый купол – центральная антарктическая равнина, по ту сторону которой остались солнце и луна. Бугристый, скованный стужей пейзаж – и мы словно летели «вверх», удаляясь от него.