Лодка, на которую показывал Ота, была из тех, что зовут «бато». Это были вовсе не прогулочные суда, а плоскодонные баржи, приспособленные для перевозки табака по мелководной, каменистой реке Джеймс до самого Ричмонда. Грубые и неудобные, они управлялись рабами, толкавшими их длинными шестами как по течению, так и против него.

На первой улице от реки располагались табачные склады, а также сигарные фабрики и мельница. На следующей улице жили оптовые торговцы: владельцы кормовых складов, работорговцы и тому подобные. Еще через квартал начиналась Мейн-стрит с ее рыночной площадью, модными магазинами и отелем «Либерти». Еще выше была вершина холма, на склоне которого разросся процветающий Линчберг; на самой этой вершине виднелся величественный купол окружного суда, зажатый со всех сторон конторами банкиров и законников, жиреющих на городской торговле.

В реальность нас вернул отчаянный вой Арфа. С визгом и треском, отчаянно путаясь в зарослях, он вывалился из подлеска. Уши его были испуганно прижаты к голове. А следом за ним по пятам гнался чумазый полуголый дикарёнок лет десяти.

– Индеец! – воскликнул Ота.

Арф, подняв тучу брызг, пересёк заводь и рухнул рядом со мной, широко разинув пасть и тяжело дыша. Но стоило ему остановиться, как пёс сразу же совершенно успокоился. Мальчишка-индеец ему угрожал? Или всё было как раз наоборот?

– Эй! – крикнул я грязному краснокожему пареньку в набедренной повязке. Впрочем, он был даже не столько грязным, сколько разрисованным. То есть черные отметины на его груди и лице были не случайными грязевыми кляксами, а ровными, правильными полосами. – Ты зачем за моей собакой гонишься?

Мальчик сделал какой-то жест рукой и словно растворился в лесу.

– Индейцы едят собак, – обронил Ота. – Особенно весной.

– Что это он рукой сделал? – спросил я. – Попрощался, что ли?

– Может, порчу на нас навёл. Пошли отсюда, Мейсон.

Когда мы оставались наедине, Ота никогда не величал меня ни «миста», ни «масса».

К тому времени как мы с Отой спустились мимо утесов к парому, день уже клонился к закату. Паромный домик оказался убогой лачугой у самой кромки воды. Поскольку река Джеймс раз в несколько лет разливалась, все постройки у ее берегов были временными. Я порадовался, что сегодня речная вода была чистой и спокойной. Я повел Даммита с телегой вниз, на булыжный скат причала. В полуразвалившейся хижине жили паромщик с женой; его благоверная приторговывала домашними лепёшками и ломтями жареной ветчины.

– Купи поесть, а? – взмолился Ота.

– Не могу, – сказал я чистую правду. – У нас не будет денег, пока не продадим этот виски мистеру Слоуту.

От кольца, вбитого в утес, через всю реку тянулся толстый канат. Другой его конец был закреплен на противоположном берегу точно так же; канат служил паромной направляющей. Сейчас паром стоял на той стороне, чуть выше по течению от причалов для бато. Я помахал паромщику, и тот наконец медленно двинул свое судно в путь. На пароме были кольца, зацепленные за канат, чтобы судно не снесло течением. Паромщику помогали два раба, каждый с длинным шестом.

Когда паром подошел ближе, из лачуги, тяжело топая, вышла его жена и принялась меня допрашивать:

– Ты чьих будешь? Видать-то я тебя видала, да только ты ишь как вымахал! – Её рот расплылся в подобии улыбки.

– Я Мейсон Рейнольдс из Хардвера.

– Так я и знала! – взвизгнула она. – Нешто вы со своим пареньком есть не хотите, миста Рейнольдс? Могу предложить горячего сомика на сла-а-вной такой лепёшке.

– У меня пока нет денег, – объяснил я. – Вот продадим эти три бочки виски, тогда будут.

– Господи! А мужу-то моему ты как платить собирался?

В этой старухе не было ни доброты, ни мягкости. Она напоминала обломанную ветку, покрытую речной тиной: на вид гладкая, а заденешь – сразу поранит. Из-за оплаты она так разволновалась, что шагнула к нам, и Арф тут же залился лаем. Для чужаков у него был припасен особый, утробный лай, шедший из самой груди, совсем не похожий на тот высокий лай «одним носом», каким он заходился от простого возбуждения.

– Я заплачу ему на обратном пути, – сказал я. – Надеюсь, джентльмену вы доверяете.

Па любил повторять, что мы с ним джентльмены, но старую каргу этим было не пронять.

– Джентльмен из грязекопов да самогонщиков! А что ежели ты оставишь мне эту четверть на хранение, а? – Старая сука приметила оплетенную бутыль с виски, которую я вез для судьи Перроу.

– Да вы ж из неё всё до капли вылакаете! – вскричал я.

– Два доллара, – отрезал паромщик, как раз сошедший на берег. – По двадцать пять центов за мула и негра, полтинник с молодого джентльмена и доллар за гружёную телегу. Заезжайте прямо сюда, да затяните тормоза как следует, пока будем плыть.

– Да он говорит, что у него денег нет! – закричала жена паромщика. – У него повозка виски набита!

– Принеси кувшин, Хелен. Джентльмен отольёт нам галлончик из своих запасов.

– Мы за галлон нашего виски три доллара выручаем! – запротестовал я.

– А я три доллара беру за то, чтоб его перевезти, – невозмутимо парировал тот.

– Есть страсть как хочется, – негромко напомнил Ота.

– Несите нам две лепёшки с рыбой! – крикнул я вслед старухе, которая уже припустила к дому – без сомнения, на поиски самого огромного кувшина на свете.

Вскоре она объявилась снова: в одной руке еда, в другой – кувшин. Каждому из нас она принесла по небольшой лепёшке, разрезанной надвое, на которой лежал целый сом, ещё тёплый после пароварки, с совершенно побелевшими глазами. Свою лепёшку я отложил на телегу, а Ота прямо на ходу вынул из рыбы кости и тут же её смолотил. Я достал из телеги четверть и тонкой струйкой наполнил кувшин паромщика. Тот с довольной улыбкой наблюдал, как его посудина поглощает едва ли не половину судейской доли. Когда я ставил бутыль обратно, моя лепёшка с сомом соскользнула и шлёпнулась прямо в грязь. Арф мигом заглотил скользкого серого сома, издав отвратительный хлюпающий звук. Никто ничего не заметил, а я был слишком раздосадован, чтобы об этом говорить. Я подвёл Даммита к парому и стал подгонять его, чтобы он втащил повозку по наклонным сходням на борт. Даммиту это было не под силу, а когда я велел Оте подтолкнуть телегу сзади, тот замешкался. Потеряв всякое терпение, я обозвал Оту ленивым черномазый дураком. По правде говоря, я просто хотел покрасоваться перед паромщиком и его женой. Рабовладелец Мейсон Рейнольдс, как же! Ота удивлённо посмотрел на меня и молча упёрся изо всех сил в застрявшую повозку.

Наконец мы отчалили и плавно заскользили по зеленой глади реки Джеймс к Линчбергу. Выше по течению шумели огромные пороги, и вечерний бриз приносил оттуда прохладную водяную дымку. Паромщик приложился к свеженалитому кувшину, блаженно вздохнул и уставился в темнеющее небо.

– Тебе вообще нравится тут, на реке? – спросил я Оту.

Он покосился на меня с подозрением, всё ещё помня мои резкие слова.

– Мы-то тут, Мейс, да только ни один из нас плавать не умеет.

В Линчберге уже зажигались огни. Чем ближе мы подплывали к городу, тем огромнее он казался.

– Я буду по-человечески с тобой обходиться, Ота, можешь на меня положиться. Я наорал-то на тебя только потому, что Арф мою рыбу сожрал.

– Арф не дурак, – буркнул Ота. – И я не дурак. А вот ты – гов…

Последнее слово он проглотил, но двое рабов паромщика уловили суть его выпада и широко ухмыльнулись, прямо-таки подзадоривая меня возразить. Я был всего лишь пятнадцатилетним деревенским парнем, а они – взрослыми городскими мужиками. Я смолчал, только поглаживал Арфа и кусал губы. Вот пример того, о чем всегда толковали рабовладельцы: дай вороне зернышко, так вся стая твое поле склюет.

Паром ткнулся в причальный настил Линчберга. Мы с Даммитом пошли первыми, Арф и Ота двинулись следом, и вот они мы, собственной персоной, на линчбергской набережной – в шесть часов субботнего вечера, 30 апреля 1836 года.

Ота пристроился рядом, и мы застыли вдвоем, глазея на толпу. Полно было ниггеров, целые артели, и при них свои же черные бригадиры. Одна такая артель облепила «бато», загружая его огромными бочками с табаком. Другие таскали тюки или просто околачивались без дела. Тут и там суетились придирчивые белые банкиры да торговцы, а еще толпилось местное мужичьё. Столько разного люда в одном месте я не видел за всю зиму в Хардвере. Я стоял разинув рот, вдыхал запахи – по большей части прескверные – и слушал причальный гомон: плеск набегающих волн, скрип брёвен, грохот катящихся бочек, перекрываемый криками и прощальными возгласами портовых работяг. А за всем этим шумом угадывался великий гул тысячи голосов Линчберга и непрестанный скрежет тысячи его колёс.