– У вас есть какая-нибудь другая краска, кроме чёрной? – осведомился Иеремия Рейнольдс.

– Чёрт подери! – воскликнул По. – Нет. Зелёная или жёлтая подошли бы в самый раз, верно? Мейсон! Сбегай-ка в «Ричмонд Уиг» и узнай, не уступит ли нам Джон Плезантс немного зелёной краски. Я отлично помню, что в прошлом году весь их рождественский выпуск был отпечатан зелёным.

– Стойте-ка, – сказал я, возвращая печатные клише Рейнольдсу. – Вы хотите, чтобы я открыто пошёл за краской для печати этих банкнот? Если никакого Государственного банка Кентукки не существует, не пройдёт и месяца, как все узнают, что эти бумажки фальшивые. В «Уиг» меня запомнят. И что тогда, Эдди?

– Тебя и так уже разыскивают за убийство, Мейсон Рейнольдс, – холодно произнёс Эдди. – Раз уж тебе суждено быть преступником, почему бы не стать толковым? Назови Плезантсу другое имя, олух. Скажи ему, что работаешь на Томаса Ритчи в «Энквайрер».

– Что? – спросил Иеремия Рейнольдс, в изумлении уставившись на меня.

Каким же я был дураком, что доверил Эдди свой кровавый секрет; про себя я поклялся больше никогда ни с кем не делиться подобными откровениями. Мёртвый мальчишка-конюх был моим крестом, и мне следовало нести его в одиночку.

– Мейсон убил мальчишку во время неудавшегося ограбления в Линчберге, – хладнокровно пояснил Эдди. – Его настоящая фамилия Рейнольдс, но он сменил её на Бастлер. Он в бегах. Он напечатает нам банкноты, а затем, ради полной безопасности, двинет дальше.

– Куда дальше? – возмутился я. – Мне нравится моё место здесь!

– Мейсон, – тихо сказал Эдди. – Ты один из избранных детей судьбы. Ты ловок. Я думаю, что вы с Иеремией полетите на нашем воздушном шаре над ледяными стенами и достигните Полой Земли. Я и сам планировал лететь, но… – его голос на мгновение сорвался, – я скоро женюсь, и у меня просто не хватит духу оставить здесь дрожащую от страха молодую жену.

– Не нужно смущаться, Эдди, – отозвался Иеремия. – Достаточно быть гением, вовсе не обязательно быть ещё и первопроходцем. Этот юноша отлично заменит тебя. И как же символично, что его настоящая фамилия Рейнольдс! Мы наверняка родственники! Какое удивительное совпадение! – Он достал из кармана десятидолларовую золотую монету и протянул её мне. – Ступай, кузен Мейсон, принеси краску. Нам с Эдгаром нужно поговорить.

До конторы «Уиг» было десять кварталов. Я шёл, погружённый в тяжёлые думы. Вместе со своими собственными сбережениями у меня в кармане было тринадцать долларов. Раздобуду я краску или нет, Эдгар По всё равно выставит меня из Ричмонда через неделю. Я раздумывал, не лучше ли прямо сейчас спуститься к Рокетс-Лэндинг и сесть на пакетбот до Норфолка. Смерть мальчишки-конюха была несчастным случаем, но печатать фальшивые банкноты – это уже умышленное, хладнокровное преступление!

И всё же я продолжал идти к «Виг». Меня поражала дерзость замысла Эдди: подделывать деньги несуществующего банка! Как это было в духе Эдгара Аллана По: По, бедного, полуобразованного сироты, изображающего из себя американского литератора; По, лжежреца нашей несуществующей культуры. За неделю, проведенную с ним в редакции, я быстро научился видеть его насквозь. Рукописи, отправляемые им нью-йоркским издателям, неизменно возвращались с отказами. Рецензии, написанные им для «Вестника», представляли собой простые обличительные тирады, разбавленными щедро накрошенными цитатами из разбираемых книг. Многоязычные изречения, вставляемые им в свои эссе, он заимствовал из иностранных разговорников. В нём не было ни капли честности, и ко всему прочему он всё ещё был должен мне пятьдесят центов.

Подойдя к зданию «Уиг», я помедлил и посмотрел в сторону речного порта. Уже начинали сгущаться сумерки, но я разглядел, что на месте «Грампуса» стоит другой барк. «Грампус» ушёл в море! Я представил себе это судно в Нью-Йорке, на Маркизских островах, у неведомых островов людоедов в далёких южных морях. Если я правильно понял Эдди и Иеремию, они планировали запустить воздушный шар где-то неподалёку от великой южной ледяной стены. Какое же это будет приключение, особенно если теория Симмса верна! Сперва плыть под парусом, а затем лететь! Экспедиция будет опасной, но это во всех отношениях лучше, чем прозябание в Хардвере и Линчберге, лучше даже, чем Ричмонд и моё обучение печатному делу. Сердце у меня так и подпрыгнуло, и я громко вскрикнул – решение было принято раз и навсегда: я отправляюсь с ними.

На звук моего голоса из переулка у здания «Уиг» выскочила собака и бросилась на меня. Лапы у неё были белыми, а голова и туловище – рыжевато-бурыми. Она упёрлась передними лапами мне в живот и потянулась мордой к моему лицу. Её пушистый хвост ходил ходуном со страшной скоростью. Мне потребовалась целая минута, чтобы осознать: это же мой дорогой старина Арф.

– Арфи! Ты как здесь оказался, Арфи, мальчик мой? – Арф принялся, поскуливая, лизать мне руки, а потом повалился на спину.

Я опустился на колени и долго-долго его гладил. Он лежал, забавно извиваясь, с поджатыми передними лапами – точь-в-точь как у дохлого кролика. Когда я перестал его тормошить, он вскочил и яростно затряс головой. Тряс он ей всегда по-особенному: вытягивал шею далеко вперёд, а потом крутил головой туда-сюда с такой скоростью, что уши хлопали, точно крылья взлетающего голубя. Этим встряхиванием Арф всегда проставлял знаки препинания при смене настроения. Раз уж с приветствиями было покончено, пришло время для чего-то другого. Он замер рядом со мной, вывалив наружу длинный язык.

Я прошёл в тёмный переулок, откуда выбежал Арф. Большие боковые двери здания «Уиг» были распахнуты настежь; рабочие как раз грузили в телегу кипы завтрашнего воскресного выпуска.

– Где хозяин? – спросил я одного из рабочих на погрузочной площадке.

Тот показал большим пальцем на двери. Я подхватил Арфа на руки и вошел в типографию «Уиг». Крупный, длинноволосый мужчина с кривящимися губами спросил, что мне нужно. Он был одет по вечернему и собирался уходить.

– Две вещи. Мне нужна зелёная краска, и… – я продолжал тискать Арфа, чтобы мужчина не мог толком меня разглядеть, – я бы хотел побольше узнать об этой собаке.

– Прелестный льстец, не правда ли? Настоящий собачий эпоним, этот ваш Арф[17] – животное столь поразительного ума, что весь собачий род обречён произносить его имя, – заговорил он с ироничной аристократической тягучестью. – Не думаю, что мы с вами имели удовольствие встречаться, молодой человек. Я Джон Плезантс.

– Я Иеремия Аллан. Работаю на мистера Ритчи в «Энквайрер». Мистеру Ритчи нужна краска для особого поэтического памфлета.

– Выживший из ума старик Ритчи печатает зелёные стишки? – воскликнул Плезантс. – Ну, теперь я, кажется, слышал всё. Уж не пасторальные ли это стихи, которые надобно тиснуть на травяной бумаге? Коровьи рифмы на корм ревущей бурёнке? Зелёная краска! Я платил по три доллара за банку, так что пускай твой старый маразматик выложит мне все десять. Смотри не забудь передать своему мистеру Ритчи, юный Аллан, что я его безбожно надул.

– Ладно, – сказал я, продолжая ласкать собаку. Мне было глубоко плевать на любые распри Плезантса с Ритчи, а уж если я в открытую собирался печатать фальшивые деньги, то десять долларов меня точно не волновали. Но как здесь оказался Арф? – Так это Арф, значит? Как вам пришла в голову такая кличка, мистер Плезантс?

– Увы, столь мощный порыв гениальности слишком уж по-африкански самобытен для моего бледного ума. Благородный Арф, со всеми его блохами и паршой, был любовным подношением той эбеновой Венере, которая вытирает у нас пыль в комнатах, когда под руку не подворачивается серебро, чтобы его украсть. Её зовут Хусита, его – Ота, а Арф – символ их нежных уз. Надеюсь, он увяжется за тобой до самого дома.

Арф, разумеется, пошёл за мной. К тому времени, как я добрался до «Мессенджера», стемнело настолько, что работать было невозможно, а Эдди посчитал неразумным привлекать лишнее внимание и зажигать лампы. Рейнольдс и Эдди отправились в таверну на Рокетс-Лэндинг, а я повёл Арфа домой к миссис Клемм. Я скормил ему кое-какие объедки и пустил к себе на соломенный тюфяк. Я расспрашивал его о том, где он пропадал, но он лишь обнюхивал мои пальцы и хлопал ушами.