Всё воскресенье я провёл за печатью пятидесятидолларовых золотых сертификатов Государственного банка Кентукки – наштамповал аж на десять тысяч долларов. В «Вестнике» мы откопали запасы отличной тряпичной бумаги, и банкноты выглядели великолепно. Эдди, всё ещё пьяный после вчерашнего, собственноручно выводил на каждой купюре красными чернилами «подпись президента банка». Причём каждая подпись представляла собой новую анаграмму его собственного имени: Пил О. Гарланд (Peale O. Garland), А. Продегал Лейн (A. Prodegal Lane), Лёрн А. Годлип (Learn A. Godleap), И. Аполлд Гроун (E. Apalled Groan), Лоун А. А. Пледжер (Loan A. A. Pledger), Гейл Пан Дилер (Gaol Pan Dealer) – и так далее, больше двухсот вариантов. Иеремия, который и сам немного баловался писательством, поразился тому, как молниеносно Эдди выдавал эти анаграммы; Эдди же заявил, что это всего лишь простое применение принципов криптографии. Как по мне, Эдди вёл себя неоправданно нагло.
Чем лучше выглядели банкноты, тем сильнее я беспокоился. Люди ведь станут принимать их, и мы превратимся в заправских фальшивомонетчиков. Неужели так трудно отследить эти бумажки до зелёной краски, которую я одолжил, до Эдгара Аллана По, чьи анаграммы красовались на каждой купюре, и до печатных станков «Южного литературного вестника»? Мы сошлись на том, что пускать в ход банкноты в Ричмонде, где нас с Эдди все знали, было бы чистым безумием. Куда сложнее оказалось решить, кто будет носить деньги при себе. В итоге мы просто разделили их на три равные стопки и каждый рассовал свою долю по карманам. Едва Эдди припрятал свою часть, как тут же объявил, что завтра намерен отнести три банкноты городскому судебному чиновнику Ричмонда. Мы с Иеремией горячо протестовали, но Эдди упрямо стоял на своём: мол, хотя главная цель этих денег – финансирование полярной экспедиции на воздушном шаре, его женитьба на Вирджинии важна ничуть не меньше. «Просто ищет предлог, чтобы никуда не лететь», – невольно подумал я. Три наши новенькие купюры должны были стать залогом для его женитьбы.
– Этот олух-чиновник не станет разглядывать банкноты, – пояснил Эдди, прикладываясь к бутылке, которую он невесть откуда выудил. – Он увидит три полтинника, натужно сложит цифры в уме и успокоится. Преподобный Эйса Конверс обвенчает меня с моей Вирджинией в понедельник, а во вторник утром молодые супруги отправятся в свадебное путешествие. Сладкие слова! Я пущу слух, будто мы едем в Петерсберг на дилижансе, но на самом деле мы сядем на пакетбот до Норфолка. И, разумеется, я заберу залог перед самым нашим отъездом.
– Я отправлюсь в Норфолк уже сегодня и сниму для нас убежище, – сказал Иеремия. – Пущу на аренду последние честные деньги. Мейсон, поедешь со мной?
Всё происходило так быстро. Уехать сегодня?
– Нет, нет, – быстро сказал Эдди. – Мейсон должен оставаться рядом с новобрачными. Он у нас – бойкий холостяк; хоть и мал и молод, наш Мейсон – человек бывалый. Свадебное путешествие он начнёт вместе со мной и Вирджинией. Не хмурься так, юный убийца!
Я хмурился, гадая, что на самом деле задумал Эдди. Его истинные намерения всегда было трудно разгадать. А он продолжал болтать:
– Мы с Иеремией продумали всё до мельчайших деталей. В Норфолке я предстану как… полковник Эмбри, кентуккийский заводчик породистых лошадей, и закуплю там всё необходимое для нашей экспедиции: шёлк, каучук, лозу для корзины, печь, тёплую одежду, инструменты и так далее. Всё это мы тайно переправим в убежище, которое Иеремия честно снимет, и прежде чем фальшивые банкноты обнаружат, полковник Эмбри растворится в прозрачном морском воздухе. Il est disparu[18].
Эдди умолк и снова приложился к бутылке.
– Что это за тварь, и что она тут делает?
– Это мой пёс Арф. Я нашёл его вчера.
Эдди решительным шагом направился в угол, где лежал Арф. Арф прижался к полу и испуганно повёл глазами вверх, нервно наблюдая за дёргающимся лицом Эдди. Арф просидел с нами в типографии весь день, но Эдди заметил его только сейчас. Виной тому был алкоголь, я полагаю, а также то, что он был чересчур взбудоражен грядущей свадьбой и кучей денег, которые мы напечатали. За сегодняшний день Эдди уже несколько раз хватал большие пачки наших новых банкнот и самозабвенно тёр ими лицо, уверяя потом, будто делает это исключительно ради того, чтобы купюры не выглядели слишком новыми.
– Хвала богам, это не кошка, – произнёс Эдди, осторожно ткнув Арфа носком сапога в рёбра. – Терпеть не могу этих тварей – они только царапаются и воют. Однажды на меня напала кошка. Я ударил её в ответ, но это дьявольское отродье так глубоко вонзило зубы и когти мне в руку, что я не мог высвободиться.
Он качнулся в мою сторону, сжал кулак и задрал рукав, обнажая предплечье.
– Видишь?
На бледной, тонкой руке Эдди действительно виднелись едва заметные шрамы.
– Я ударил чудовище о мостовую, – продолжал Эдди, разыгрывая сцену в лицах. – Она закричала, когда у неё сломались рёбра, и я смеялся над этим звуком. Я бил её уродливую костлявую массу, пока её кровь не смешалась с моей. Но она не отпускала! Что бы я ни делал, её зубы-иглы и цепкие когти держали мёртвой хваткой. Эти живые кинжалы словно пришили её к моей плоти. Спас меня лишь мой благословенный холодный рассудок, иначе я бы до сих пор носил это чудовище на себе.
– И что же вы сделали?
– Я окунул руку в бочку с дождевой водой. Тили-бом, тили-бом, кошка в ад сошла живьём.
В понедельник утром Эдди всё ещё был сам не свой, хотя уже не до такой степени. Я отправился в редакцию «Вестника» и сообщил мистеру Уайту, что Эдди уезжает на этой неделе в Петерсберг в свадебное путешествие. Уайт посмотрел на меня с недоверием и спросил, не пьян ли Эдди. Я всё отрицал и заодно упомянул, что мне тоже понадобится отгул на несколько дней. Мне не хотелось увольняться в открытую, пусть даже моё возвращение и казалось маловероятным. Уайт удовлетворил мою просьбу небрежно, без лишних вопросов: он и все остальные в «Вестнике» были слишком поглощены утренними новостями о восстании рабов в округе Гучленд, что к западу от Ричмонда.
Пока я был занят с мистером Уайтом, Иеремия Рейнольдс сходил с Эдди в городскую ратушу и подделал подпись на брачном залоге, засвидетельствовав, будто четырнадцатилетней Вирджинии уже исполнился двадцать один год. В полдень Иеремия отбыл в Норфолк на пароходе. А во второй половине дня пришёл преподобный Эйса Конверс и обвенчал Эдди и Вирджинию. Эдди был мертвецки пьян, хотя, я уверен, сам он всем сердцем желал оставаться трезвым. Он находился в самом разгаре такого запоя, какие то и дело случались с моим па, – из этого состояния не было иного выхода, кроме чуда или полного беспамятства. После церемонии у нас был праздничный обед. Поначалу мне казалось, что Вирджиния понимает истинное значение свадьбы не больше, чем ребёнок, играющий в куклы. Но они с миссис Клемм обменивались такими многозначительными взглядами… а затем, сразу после торта, случился поцелуй, который она подарила Эдди. Она вложила в этот поцелуй всю силу своей странно мускулистой шеи, прижавшись лицом к Эдди так же крепко, как сосунок-поросёнок прижимается к свиноматке. От этого поцелуя на широком лбу Эдди выступил холодный пот.
Я лёг спать пораньше, но проснулся от того, что Арф залаял мне прямо в ухо. За окном стояла кромешная тьма, но с чердачной лестницы падал свет. Я дал Арфу затрещину и прислушался. С лестницы донёсся едва слышный звук – тонкий, высокий, от которого у меня мурашки побежали по коже. Там был Эдди, всё ещё полностью одетый; с ним явно творилось что-то очень странное. Зрачки его глаз были огромными и угольно-чёрными. Каким-то чудом ему удавалось ровно держать перед собой зажжённую свечу. Сразу за спиной Эдди была… Вирджиния. На ней было белое платье, а распущенные тёмные волосы падали на плечи. Губы её застыли в дерзкой и одновременно испуганной улыбке.
Эдди вышагивал по лестнице, словно автоматон; он медленно обошёл комнату, а затем остановился у моего соломенного тюфяка. Он застыл там, словно живой канделябр. Наконец он кивнул. Вирджиния, все еще натянуто улыбаясь, стянула с себя платье и легла на спину в мою постель.
