Эдди теперь был в прекрасном расположении духа, и это моё предположение заставило его так и затрястись от смеха.

– Неужели ты думаешь, Мейсон, будто писатели – богачи? Столпы общества? Я сижу без гроша в кармане, хотя мне до смерти невыносимо оставаться в таком положении, – последние слова он произнёс едва слышным шёпотом, поскольку мы уже вошли внутрь таверны Хогга.

Внутри почти никого не было. Эдди сделал повелительный жест и обратился к трактирщику:

– Эй, Хогг, два жгута табака, будь любезен.

Эдди бегло осмотрел табак, а затем вернул его на стойку:

– Что-то мне не по вкусу этот табак, Хогг. Принеси-ка нам вместо него рому с водой.

Мы устроились на скамье у стены. На скамье лежали подушки, набитые конским волосом. Сидеть там было уютно. Хогг принёс нам кувшин воды, мерную кружку рому и два стакана. Когда Эдди поднял кружку, я накрыл свой стакан ладонью.

– Пожалуйста, не надо, – попросил я его. – Я против крепких напитков. Несколько раз пробовал виски па, и мне совсем не понравилось. От него только голова кружится и тошнит.

– Счастливчик, – сказал Эдди. – Приземлённый, скучный фермер. Ну, тогда говори, а я буду пить. Рассказывай свою историю во всех драматических подробностях.

Я поведал ему всю историю целиком: как ушёл с фермы, наломал дров в Линчберге и бежал в Ричмонд. Особое впечатление на него произвело то, что мне до сих пор снится покойный конюх.

С каждой порцией рома, которую Эдди вливал в себя, его поведение заметно менялось. После первой порции он оставался веселым и язвительным, после второй – погрустнел и задумался, после третьей – разволновался и размяк, а после четвертой начал разглагольствовать про теорию Симмса о Полой Земле. Ром окончательно развязал Эдди язык, и тот чистосердечно признался, что в глубине души искренне верит в истинность этой гипотезы.

Буквально в прошлом месяце друг Эдди, Иеремия Рейнольдс, произнёс в Конгрессе речь в поддержку американской исследовательской экспедиции к южным полярным областям. И хотя Рейнольдс некогда и сам был последователем Симмса, пред лицом Конгресса он не посмел заикнуться о Полой Земле. Вместо этого он призывал к полярным изысканиям ради таких ничтожных, надуманных предлогов, как улучшение торговли и составление более точных карт.

Эдди был глубоко разочарован тем, что Рейнольдс упустил возможность прочесть Конгрессу лекцию о Полой Земле, и тот безумный сумбур, вываливаемый теперь им на меня, являлся как раз тем, что, по мнению самого Эдгара Аллана По, следовало сказать Иеремии Рейнольдсу. Доводы Эдди в пользу этой теории вовсе не имели отношения к науке. Его вера зиждилась на том, что он именовал «поэтической необходимостью».

– Чрево и череп, – изрёк он нараспев, выпрямившись и многозначительно погрозив мне пальцем. – Чрево, череп и Полая Земля. Если голова человека – всего лишь шар из полой кости, то почему наш мир должен быть устроен иначе? И чем является чрево, как не пещерой из мускулов и жил? Разве не символично, что фермер Симмс превращает наш цветущий земной шар в оскаленный memento mori? Но кто или что сожрало влажный мозг или плод, что прежде гнездился внутри? Какой-нибудь герой должен пробиться к Полюсу и отыскать червя, что не ведает сна! Быть может, юный Мейсон, именно тебе суждено довести это до конца.

Его темные глаза магнетически приковывали мой взгляд к себе, их глубины вращались подобно водоворотам.

Прошло мгновение. Эдди моргнул и вылил в стакан остатки рома из кружки. В кружке оставалось лишь несколько капель.

– Великая ледяная стена – это последний барьер между нами и Южным полюсом. Подобно добродетельной женщине, Земля прячет своё потаённое лоно за целомудренным ледяным корсетом. Ледяной обруч отделяет нас от этого провала, Мейсон, но разве мы живём не в век аэронавтики? Разве парящий полет фантазии не способен перемахнуть через самую высокую стену? Я написал обо всём этом Рейнольдсу, и в следующую субботу он прибудет, дабы претворить мой план в жизнь. Кое-кто зовёт меня мистификатором, но в своём роде я человек науки. Только наука способна спасти меня от меланхолических сравнений, коими переполнен мой разум.

Он угрюмо уставился на последние капли рома в своём стакане.

– Мерзость, – вздохнул Эдди. – И рождение, и смерть – мерзость невообразимая: быть запертым в чьем-то теле, быть заколоченным в ящик! Я задыхаюсь. Мне нужен воздух!

Допив остатки рома, он вскочил на ноги и нетвёрдой походкой устремился к дверям таверны, а я поплёлся следом за ним.

– Джентльмены! – окликнул нас Хогг. – Вы, кажется, забыли расплатиться за ром с водой.

– Расплатиться за ром с водой! – воскликнул По, и рот его упрямо сжался от гнева. Вся его дурашливость вмиг испарилась, голос звучал на удивление твёрдо. – Разве я не отдал тебе табак в обмен на ром с водой?[8] Чего ещё ты требуешь?

– Но, сэр… – Хогг замялся, выглядя несколько растерянным. – Что-то я не помню, чтобы вы платили за табак.

– Что это значит, шельма? Разве не твой табак вон там лежит? С какой стати я должен платить за то, чего не брал?

– Но, сэр…

– Оставьте свои уловки для простаков! – огрызнулся Эдди и решительно зашагал на улицу.

Он так стремительно припустил вдоль квартала, что я едва за ним поспевал. Его плечи подрагивали; когда я наконец поравнялся с ним, то увидел, что он тихонько посмеивается и разговаривает сам с собой.

– … блестящее надувательство, – бормотал он. – Истинно первосортное надувательство. Как хорошо, что бдительный Уайт откладывал мой первый визит к Хоггу. Сегодня я улыбаюсь, как мошенник!

Он растянул губы в неестественной ухмылке и повернул голову, чтобы посмотреть на меня.

Я был совершенно сбит с толку.

– Я… вы же не… Я хочу сказать, Хогг-то прав! Вы должны ему за ром. Табак тут вообще ни при чём.

– Табак имеет ко всему самое прямое отношение, Мейсон, как шляпа фокусника имеет отношение к его кроликам. Разве я не тружусь? Разве я не нищ? И разве я не испытываю жажды? Я тружусь, я нищ, я жажду – ergo, я имею полное право надуть Хогга. Сосредоточься на первых двух посылках этого силлогизма: я тружусь; я нищ. Журнал мистера Уайта, Мейсон, – тот самый «Южный литературный вестник», где ты ищешь место, – начинал с тиража в пятьсот экземпляров, а под моим редакторским началом вырос до двух тысяч. И при всём том я нищ. Мои лучшие силы растрачиваются на службе у неграмотного и пошлого человека, у которого нет ни ума, чтобы оценить мои труды, ни воли, чтобы их вознаградить. И вот я брожу пьяным по улицам этого жалкого Ричмонда, и некому созерцать моё падение, кроме пятнадцатилетнего деревенского мальчишки.

По театрально застонал и свернул за угол на улицу, уводящую вниз, к реке Джеймс. Там, внизу, раскинулась гавань, где на якоре стояли паровой пакетбот и несколько крупных парусных судов. От гавани дул прохладный свежий бриз. День был по-прежнему ясный, согретый тёплым послеполуденным солнцем. Я никогда прежде не видел кораблей; вид их мягко покачивающихся мачт взволновал меня до глубины души.

– Таверна на Рокеттс-Лендинг – наша следующая остановка, – сказал По.

Походка его была нетвёрдой, но он был далеко не так пьян, как казалось, когда мы уходили от Хогга.

– Там меня хорошо знают, так что надувательство исключено. Я вынужден умолять тебя одолжить мне те полдоллара, о которых ты говорил. Взамен я обещаю тебе приличное жильё и место ученика печатника. Я две недели не брал в рот ни капли, а теперь желаю испить чашу вакхического безумия до самого дна. Аллопатия, юный Мейсон, – это научный метод лечения недуга ядом, чьи симптомы противоположны проявлениям самой болезни. Выпивка – это аллопатическое лекарство от того водоворота безумия, по водным склонам которого я несусь. Морская повесть, начатая мною сегодня… – Он помахал свитком рукописи перед моим носом. – Эта повесть должна поправить моё материальное положение, Мейсон, и если дураки-издатели не пожелают мне помочь, я найду иной способ разбогатеть. Банкнота – всего лишь чернила и бумага.