Я протянул Эдди полдоллара. Если он действительно собирался приютить меня и найти мне работу, то цена была невысокой. Но почему, почему в такой чудесный день и в таком удивительном городе ему обязательно нужно было напиться?

– Я подожду у таверны, – предложил я. – Хочу посмотреть на корабли.

– Мудрое решение, – отозвался Эдди. – Сделай для меня вот что: зайди в таверну и разыщи меня до заката. Позаботься о том, чтобы я добрался домой, в пансион миссис Яррингтон на Банк-стрит, что у Капитолийской площади. Я снимаю там жильё вместе с моей дорогой тётушкой и милой Сестрёнкой. Если я усну и проснусь в этой таверне, дело может кончиться моим самоубийством.

– Могу я тоже остаться в пансионе?

– Ты будешь спать под моими стрехами, маленький буревестник, – сказал он. Последний раз отдав мне салют свитком бумаг, он исчез в таверне на Рокеттс-Лендинг.

Я провёл несколько приятных часов, слоняясь по гавани. Понаблюдав, как колёсный пакетбот, пуская пар, уходит вниз по реке Джеймс в сторону Норфолка и Балтимора, я решил разузнать побольше о парусных судах. Там стояли небольшая шхуна, двухмачтовый бриг и трёхмачтовый барк покрупнее под названием «Грампус»[9]. Мне удалось подняться на борт «Грампуса». Матросы попались дружелюбные, но не сводили с меня глаз: этим утром они обнаружили на судне беглого раба, он тайно пробрался на борт и прятался в трюме. Я немного помог им с погрузкой, и один из мужчин дал мне кусок хлеба и шмат солонины. Это была моя первая еда за весь день, и пришлась она как нельзя кстати. Оставалось надеяться, что миссис Яррингтон хорошо кормит своих постояльцев, а главное – что она вообще согласится меня принять.

Работая бок о бок с матросами, я думал о том, как ловко Эдди надул Хогга с ромом. Если уж так устроен мир, то я свалял дурака, не прихватив ещё несколько золотых монет из сейфа Слоута. Если верить Эдди, Т. У. Уайт был порядочным скрягой. И всё же мысль о том, чтобы стать учеником печатника, мне нравилась. За пару лет я смогу полностью освоить печатное дело. С таким ремеслом можно отправиться куда угодно и везде найти работу. Если сегодня Ричмонд показался мне удивительным – с его набережной и капитолием на холме, возвышающимся над городом, – то когда-нибудь мне наверняка захочется двинуться дальше: возможно, в Балтимор и Нью-Йорк, возможно, в Европу, а может, и в какие-нибудь дикие новые земли на таком вот барке, как «Грампус».

Накормивший меня моряк отвел меня на нижнюю палубу, чтобы показать носовой кубрик. Койки там были тесными, точно гробы. Странно получалось: чтобы уйти дальше всех, приходилось сильнее всего себя стеснять. Мне хотелось увидеть мир, но теперь, сбежав с фермы па, я ещё не был готов втиснуться в матросскую койку.

Когда спустились сумерки, я зашёл в таверну на Роккетс-Лэндинг. Эдди я нашёл мертвенно-бледным; он мёртвой хваткой цеплялся за полупустой стакан тёмного рома. Я сел рядом, но спиртное уже окончательно одолело его, и он едва узнавал меня. Он сидел за столом с двумя мужчинами, один из которых – сильно загорелый шотландец – оказался старпомом «Грампуса». Он-то и проставлялся весь день.

– Я тут утречком забрал двадцатидолларовую золотую монету у одного раба, тайно пробравшегося к нам на борт, – сообщил мне шотландец. У него были длинные волосы и приветливая улыбка. – Мошенник хотел оплатить проезд! Ты можешь в это поверить? Не желаешь стаканчик рому, приятель?

– Нет, спасибо, – ответил я, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. – А кто это был? То есть… как звали этого раба?

– Да он поначалу отпирался, – хохотнул старпом. – Здоровенный такой черномазый детина, настоящий дикарь. Но плёткой мы из него ответ-то выбили, уж будь уверен. Лютер Гарленд его зовут.

От этих слов у меня точно тяжёлый камень лёг на сердце. Я вспомнил, как в наш самый первый день на реке Лютер тянулся к золоту – тянулся с простодушным, чистым стремлением человеческой души к свободе. А теперь он избит, закован в кандалы и возвращается в Линчберг.

– А он не сказал, откуда у него деньги? – услышал я собственный вопрос.

– Да ничего он не сказал, кроме имени, – отмахнулся старпом. – Он так кричал, что и имя-то едва разобрали. Пей давай, Эдди, и толкни нам ещё какую-нибудь речь!

– Эдди пора домой, – сказал я старпому. – Я должен его увести.

– Он обещал мне стихи, – возразил старпом и, потянувшись через стол, ткнул Эдди пальцем в грудь. – Сказал, что расплатится за выпивку стихотворением, написанным для моей жены, Елены.

– К Елене… – пробормотал Эдди. – Записывай.

По крику старпома трактирщик принёс перо и бумагу. Эдди принялся читать стихи, а я записывал их под диктовку. Вещь была прекрасная, хотя пока я переписывал строки, мне вспомнилось, что я уже читал их раньше в «Вестнике». Старпому они пришлись по душе – правда, лишь после того, как я растолковал ему значение всех этих слов.

К Елене

Елена, как никейский чёлн

Краса твоя! – Во время оно

По глади благовонных волн

Скиталец мчался окрылённо

К себе, в родное лоно.

Морями зла я был гоним,

Но локон твой, и взор Наяды,

И дивный лик влекли к родным

Брегам божественной Эллады,

Влекли в величественный Рим.

Психеи стройные черты,

Как изваянье в нише сада,

В руке – горящая лампада

Как будто из чертогов ты

Святого града![10]

Эдди залпом допил остатки из стакана и содрогнулся. Я принялся за дело – нужно было доставить его домой. Мне пришлось обхватить его руками и буквально выволакивать из таверны. На улице я закинул его руку себе на плечо и двинулся вверх по затяжному склону к Капитолийской площади. Эдди то и дело запрокидывал голову, чтобы посмотреть на небо. Думаю, он вполне мог бы идти и сам, будь на то его воля, но ему просто нравилось, что всю работу за него делаю я. Всё он прекрасно понимал, этот мистификатор. Он знал, что мне нужно его покровительство, и достаточно хорошо помнил наш утренний разговор, чтобы не забыть вставить пару шпилек о том, что он «пьян, как твой па» – хотя это было совсем не так. Па, сколько бы ни выпил, всегда мог идти прямо.

Наконец я отыскал Банк-стрит на самом краю холма с Капитолийской площадью. Эдди стал чуть бодрее перебирать ногами, и мы подошли к дверям пансиона. Стоило нам переступить порог прихожей, как наверху настежь распахнулась дверь.

– Эдди? – раздался сверху женский голос. – Это ты?

– Это я, тётушка Мария, – отозвался По тихим, сокрушённым голосом. – В объятиях беса. Я оступился. Несчастный блудный сын, я вкушаю рожки со свиньями[11].

Он вырвался из моих рук и застыл, покачиваясь на месте.

– Спасибо тебе за помощь, юноша. Прощай.

– Но вы обещали мне жильё! – запротестовал я. – И работу!

По лестнице зачастили быстрые шаги. Перед нами предстала дородная круглолицая женщина.

– Ну-ка, прочь, бесёнок. Мало ты бед натворил, напоив бедного Эдди?

– Я не поил его! – стал оправдываться я. – Я о нём заботился. Разрешите представиться, – я поклонился и откашлялся. – Я Мейсон Алджерс… Бастлер. Я встретил Эдди в конторе «Вестника», и он сказал мне…

– Ступай, бес, – бросил Эдди, махнув в мою сторону свитком рукописи. Свиток он так и не выпустил из рук – хоть за это спасибо. – Приходи в понедельник.

– Он должен мне пятьдесят центов, тётушка Мария, – пожаловался я женщине.

– Меня зовут миссис Клемм, – резко оборвала она. – Нечего было давать Эдди деньги на выпивку.

– Пожалуйста, – взмолился я. – Сжальтесь надо мной. Мне нужно где-то переночевать. Когда Эдди придёт в себя, он вспомнит, что обещал…

– В наших комнатах для тебя уж точно места нет, – отрезала миссис Клемм. Она подалась вперёд и бесцеремонно принюхалась к моему дыханию. – Ну, по крайней мере, ты трезв. Попробуй поговорить с миссис Яррингтон.