Их болтовня различалась по степени понятности. Если им по-настоящему хотелось, чтобы я ничего не уразумел, они начинали так безбожно коверкать слова, что с тем же успехом я мог бы слушать воронье карканье. Я наблюдал за проплывающими мимо пейзажами, глядя то на берег, то на извилистое течение реки. Я просто не мог заставить себя думать о том, что ждёт впереди. Всю вторую половину пятого дня лодочники лопотали на совершенно непостижимом наречии. Что-то явно затевалось. Вечером мы причалили бато к песчаной отмели чуть выше гучлендских мелей и порогов. Здесь уже стояли два других таких же судна.

– Завтра поутру зайдём в канал ярдах в четырёхстах выше по течению, миста Мейсон, – сообщил мне Тайри. – А оттуда до Ричмонда ещё миль двадцать с гаком.

Течение Джеймса здесь заметно ускорялось, и в сгущающихся сумерках впереди белели бесчисленные покрытые пеной валуны. Слева, там, куда указал Тайри, возвышалась гранитная дамба, где от реки ответвлялся Канавский канал. Там наверняка будут сборщики пошлины – люди, которые могут запомнить меня, если шериф когда-нибудь заберётся так далеко.

– Для нас всех будет лучше, если завтра вы с Арфом весь день просидите под брезентом.

– Ладно, – согласился я.

От мысли о том, что наше путешествие подходит к концу, у меня со страху свело живот. В Ричмонде я никогда не бывал.

– Ты бы лучше заплатил нам прямо щас, миста Мейсон, – вставил Лютер. – Чтобы потом путаницы не вышло.

Он улыбался, искренне радуясь скорым деньгам.

– Ну же, – подхватил Молин, суя свою уродливую рожу мне прямо в лицо. – Давай сюда это чёртово золото, белый.

Никакие деньги не могли его порадовать.

– Я же сказал, что заплачу в Ричмонде, – неуверенно произнёс я.

Неужто они всё-таки замышляют сдать меня властям?

– Нет, ты заплатишь нам щас, – отрезал Тайри. – А то ещё ушмыгнешь в Ричмонде, как пить дать задумал.

Они мне не доверяли? Все пятеро тесным кольцом обступили меня посреди бато. Я взглянул на Оту, но тот лишь пожал плечами и кивнул. Я достал из кармана золотые монеты, доставшиеся мне такой горькой ценой, и раздал по одной Тайри, Лютеру, Касте, Маркусу и Молину. Пять ушли, осталась всего одна монета на нас с Отой. По его виду казалось, что я должен отдать её ему, но я запихал её обратно в карман.

Здесь было настоящее обжитое становище. Команды двух других бато уже разожгли свои костры. Лодочники ходили друг к другу в гости, и повсюду раздавалось это их непонятное воронье карканье. На всей стоянке я был единственным белым. Когда наш костёр разгорелся, Молин поставил вариться свинину с дроблёной кукурузой. Как обычно, он сначала раздал еду всем остальным, вот только сегодня, когда очередь дошла до меня, в котле ничего не осталось.

– Какая жалость, Мейсон, – издевательски бросил он и отошёл в сторону со своей огромной, полной до краёв миской.

Хотя я был страшно голоден, будь я проклят, если стану выпрашивать еду у этих ниггеров. Кое-кто из них – Куста, Молин и Маркус – ухмылялись, глядя на меня, но я не доставил им удовольствия и смолчал. Вместо этого я нашёл местечко помягче и лёг спать. Арфа, должно быть, кто-то покормил, потому что через какое-то время он пришёл и улёгся рядом со мной. Я втайне надеялся, что Ота принесёт мне хоть немного еды, но он так этого и не сделал.

Посреди ночи я внезапно проснулся. Арфа не было. Костры прогорели до багровых углей, а луна стояла высоко. Живот так сводило от голода, что я ни о чём другом не мог думать, кроме как поскорее его набить. Я решил набрать немного кукурузы из мешка с припасами и сварить её. Мешок я нашёл без труда – у кострища, там, где его оставил Молин. Я отнёс котелок к реке и зашёл в воду, чтобы зачерпнуть чистой. С минуту я так и стоял в реке, глядя на дрожащие на речной ряби лунные блики и слушая доносившийся снизу по течению ровный гул порогов. Стоя там, я окончательно стряхнул с себя остатки сна и понял: что-то не так.

А не так было то, что я остался совершенно один. Вокруг ещё валялось какое-то тряпьё и узлы с одеждой, но у нашего костра не было ни души. Приглядевшись к местам, где располагались две другие команды, я увидел, что их стоянки тоже опустели. И всё же все три бато по-прежнему стояли на песчаной отмели – я только что их видел.

Я сварил немного кукурузы, всё время настороженно прислушиваясь. И точно: из глубины леса доносилось какое-то мерное гудение, сливавшееся с шумом реки. Время от времени вместе с гудением слышался чей-то крик. Я наспех заглотил недоваренную дроблёную кукурузу и двинулся сквозь деревья, крутя головой по сторонам, чтобы уловить источник звука. Земля под ногами стала сырой и топкой; гудение нарастало. Впереди забрезжило оранжевое зарево. Я прошёл ещё ярдов двадцать, стараясь не хрустеть подлеском, и, выглянув из‑за ветвей молодого сассафраса, наконец увидел…

Это была поляна на небольшой возвышенности, посреди которой пылал огромный костёр. Мокрая земля вокруг костра отбрасывала вокруг блики и отсветы пламени. По ту сторону костра стояла палатка и высился огромный старый дуб, опалённый молнией и наполовину выгнивший изнутри. В дупле этого дерева восседал громадный человек с кожей белой как бумага. У него были кучерявые белые волосы и толстые губы – его вполне можно было принять за негра-альбиноса. И всё же эта его белизна была настолько абсолютной и необычайной, что он казался скорее представителем какой-то совсем иной расы.

На ближней стороне от костра, сгрудившись тесной кучкой, стояли человек пятнадцать-двадцать рабов; среди них были и все шестеро моих попутчиков. Они монотонно распевали какую-то фразу, слов которой я не мог разобрать. Время от времени великан на дереве манил кого-то рукой, и один из рабов подходил к нему.

Какой-то мужчина с чужого бато принёс мешок кукурузы; когда он опустил его на землю, из дупла высунулась огромная белоснежная рука и протянула ему кожаный кисет на шнурке. Мужчина повязал шнурок вокруг пояса и с улыбкой припустил обратно к остальным. Он то и дело прижимал этот кисет к своему причинному месту; надо полагать, это был какой-то заговор на деторождение. Подношения следовали одно за другим, а затем подошла очередь Тайри. У него был небольшой свёрток табака, который он, должно быть, стащил из одной из бочек на нашем бато. При виде Тайри на лице бумажно-белого великана распахнулась огромная, приветливая дыра улыбки; казалось, они были старыми друзьями. В отсветах костра казалось, будто у этого странного существа ярко-красные зубы. Он немного пошарил вокруг себя в дупле, а затем выдал Тайри три маленьких мешочка в обмен на табак.

Я как раз размышлял, хватит ли у кого-нибудь из парней дурости отдать своему знахарю одну из моих золотых монет, как именно это и сделал Молин. Он вытащил свою монету, поднял её высоко в воздух, ловя отблески костра, и решительно зашагал прямо к дереву, в котором, точно термит, таился этот огромный белый человек. Не успел я опомниться, как Молин и этот колдун уже закружились у костра в танце. Они представляли собой устрашающее зрелище: Молин с его темным, искаженным ненавистью лицом и огромный древесный житель, белый, как нутро поганки. В пламени костра я смог разглядеть его лицо куда отчётливее, чем прежде. Хотя у него были характерные для негра толстые губы и курчавые волосы, нос его был тонким и заострённым, а лоб – плоским и высоким. Сначала я принял его за толстяка, но теперь, когда он двигался, стало видно, что все эти бугры – чистые мышцы. Из одежды на нём была лишь набедренная повязка с причудливым узором. Я подумал: а не с Фиджийских ли он островов? Может, попал в Америку на каком-нибудь китобойном судне. Это было диковинное зрелище.

Он всё больше распалялся, выкрикивая одно и то же снова и снова – это звучало как «Ламалама текелили». И зубы у него действительно были красные. Лодочники с бато тоже плясали и вовсю орали «Ламалама», и даже этот проклятый Арф, как я теперь заметил, носился прямо посреди их воинственной пляски – он так завёлся, что практически ходил на задних лапах. Ещё немного поплясав и покричав, Маркус распалился настолько, что тоже отдал своё золото огромному альбиносу, и тогда этот тип метнулся в палатку и вытащил оттуда шпагу. Все одобрительно взревели и принялись выкрикивать его имя – Илайджа, а тот выкрикнул в ответ то, что – уж на этот-то раз – я понял слишком хорошо: «Убивайте хозяев!»