– Ты кого это боем назвал, щенок? – отозвался иссиня-чёрный громила по имени Лютер. – Шериф выложит мне сотню долларов, если я отрублю твою башку. Как раз хватит, чтобы выкупить вольную мне и моей старухе.

– Я первый его увидел! – завопил Куста, мокрый до нитки и уже выбравшийся обратно на борт. – Награда моя!

– Делить будем поровну, – пропел низким голосом крепкий мужчина с безупречной фигурой. – Верно, Молин?

– Башку ему отрублю я, – подал голос последний из пяти лодочников. – Прикончить белого мальчишку для меня вообще не вопрос.

И по нему было видно, что он не шутит. Сложен он был не менее крепко и ладно, чем Маркус, но в какой-то прежней заварухе лишился передних зубов, а его нос был совершенно плоским, словно размазанным по лицу. Глазки у него были маленькие и злые.

– Скормим его тушу сомам, и бато легче идти будет.

Ота состроил мину, исполненную изысканного презрения.

– Я, может, и деревенщина, но вы, парни, круглое дурачьё. Вы и правда думаете, что какой-то белый шериф отсыплет каждому из вас по золотому двойному орлу? И ваш хозяин Гарланд при этом слова не скажет? Вы серьёзно рассчитываете заявиться в Линчберг с головой белого парня в руках? Да они всех вас подравняют под твою рожу, Молин.

Все с минуту переваривали услышанное. Бато продолжало нести по течению Джеймса. День был ясный, с редкими кучевыми облаками. Спокойная коричневато-зелёная речная вода идеально, как в зеркале, отражала облака. Река здесь была шириной всего ярдов двадцать, и доплыть до берега не составило бы труда, умей я плавать. Но даже выберись я на сушу, эти негры быстро меня выследят. К тому же, теперь я понимал: даже если мне удастся сбежать и добраться до фермы па, за мной всё равно явятся охотники за головами. Единственной моей надеждой было переманить лодочников на свою сторону.

Почувствовав, что сбившийся воротник и измятый шейный платок не добавляют мне внушительности, я сорвал их и запихнул в боковой карман перепачканного сюртука. Сквозь ткань я ощущал рукоять пистолета. Лютер с круглой, как ядро, головой угрожающе повёл топором, но я так посмотрел на него, что он невольно отступил.

– У меня есть для вас предложение, – сказал я, обводя взглядом всю команду бато: поджарого Тайри, огромного Лютера, похожего на глупого щенка Кусту, красавчика Маркуса и обозлённого обладателя расплющенного лица – Молина. – Я сам выплачу вам эти сто долларов награды. Доставьте меня и моего человека, Оту в Ричмонд, и деньги будут вашими. Даю вам слово джентльмена.

– Вы только послушайте его, – сказал Тайри.

Он сморщил своё худощавое лицо и сплюнул в реку.

– Вы ничего не получите, если погоните бато обратно в Линчберг, дядь Тайри, – проговорил Ота. – Ничего, кроме отбитых спин да лишних хлопот. Шериф ведь наверняка решит, будто ты нас укрыл умышленно, а потом просто передумал. Особенно если я ему сам так скажу. А вот если отвезёшь нас в Ричмонд, каждый получит по золотому двойному орлу. Миста Мейсон врать не станет.

– А ну, покаж золото! – крикнул Маркус.

Я сунул руку в карман брюк и нащупал шесть монет. Вопросительно посмотрел на Оту. Он кивнул. Стараясь держаться как можно увереннее, я вынул монеты и показал их на раскрытой ладони. На ярком речном солнце они сверкали просто чудесно. Я повернулся туда-сюда, чтобы каждый мог их рассмотреть.

– Шесть монет, – сказал я. – Больше я не взял. Если отдать каждому из вас по одной, нам с Отой останется одна на двоих.

Лютер опустил топор и потянулся к монетам, словно мальчишка, который хочет поймать красивую бабочку.

– Не так шустро! – Ота шлёпнул Лютера по руке. – Получите свои монеты, когда на горизонте покажется Ричмонд!

– Слоут и шериф брехали, что твой молодой хозяин тысячу долларов увёл, Ота, – заворчал Тайри. – Где остальное-то?

– О нет, там было целых десять тысяч, – отозвался Ота. – И мы всё до цента спустили вот на этого рыжего кобеля. Он у нас такой умный, что своё имя выговаривает.

Арф как по команде потянулся, поклонился и трижды встряхнулся.

– Его зовут Арф, – сказал я, убирая монеты обратно в карман. – Ну что, держим курс на Ричмонд?

– Навались, ребята! – нараспев скомандовал Тайри. – Прибудем пораньше да заберём своё золото!

Путь занял пять дней, хотя обычно на него уходило семь. Ота немного помогал орудовать шестом, но мне это, само собой, было не по чину. Целыми днями я сидел на бочке посреди лодки и разглядывал мирные пейзажи Виргинии. Вдоль реки тянулись огромные ясени и вязы – толстоствольные великаны, чьи кроны далеко нависали над водой. За вязами и на многочисленных каменистых отмелях реки густо разросся кустарник. Заросли только начинали зеленеть, и холмистый рельеф здешних земель всё ещё легко угадывался. Время от времени мы проплывали мимо плантаций, где огромные расчищенные поля окружали барские усадьбы. Попадались и фермы победнее; белые фермерские ребятишки слышали наше приближение и сбегались к реке, чтобы помахать рукой. Когда это случалось, я ложился на дно бато вместе с Арфом.

По ночам мы разбивали лагерь у самой кромки воды, на поросшей вязами поляне. Разводили костёр, и Молин варил сытное месиво из свинины и сушёной кукурузы. Команда наедалась до отвала, а потом они ещё с час сидели у огня – болтали и жевали табак, прежде чем провалиться в сон. Мы с Арфом ели то же самое, хотя Молин всякий раз всем своим видом показывал, как неохотно он делится со мной едой.

Мне было интересно слушать их песни и истории. Никогда прежде я не взаимодействовал так тесно с ватагой рабов. Тайри верховодил ими в том числе и потому, что знал кучу песнопений и легенд, уходивших корнями прямиком в Африку. Если верить Тайри, отец его отца был африканским знахарем, и эта сила вместе со знаниями передалась ему по наследству. Каждый вечер первым делом после еды всякий, кто за день успел порезаться, заработать синяк или растяжение, шёл к Тайри; тот втирал в раны какие-то травы и затягивал напевы на африканском наречии. Понаблюдав за этим пару раз, я и сам позволил ему поколдовать над локтем, который сильно расшиб о корпус бато. И ведь его шаманство действительно немного уняло пульсирующую боль.

После знахарских обрядов Тайри они обычно пели парочку спиричуэлс – но переиначивали слова так, чтобы в песнях пелось не о смерти и вознесении на небеса, а о побеге на Север. А затем наступал черёд историй с привидениями. Куста знал десятки леденящих душу баек об убийствах и покойниках. Наслушавшись его страшилок, я потом всю ночь видел перед собой заострившееся лицо несчастного мёртвого конюха, нависавшее надо мной в темноте. В моих кошмарах этот конюх становился всё больше похож на меня самого. Мы ведь могли бы стать друзьями или даже братьями, а я пристрелил его, хотя в этом не было вообще никакой нужды. Я уже подумывал выбросить чёртов пистолет, но так и не смог заставить себя расстаться с ним. Всегда оставалась вероятность, что кто-то из этих людей вздумает забрать мои деньги под покров ночи.

Деньги были ещё одной важной темой для разговоров. Двадцати долларов ни одному из этих людей не хватило бы, чтобы выкупить вольную – а этого, казалось, хотели они все, и Лютер сильнее всех. По закону рабам не дозволялось иметь при себе деньги – ровно так же, как не дозволялось уметь читать. Поэтому, с точки зрения закона, любая сумма, не дотягивающая до стоимости раба в шестьдесят-сто долларов, могла сгодиться лишь на то, чтобы припрятать её в кубышку. Однако – хоть они и избегали говорить об этом прямо в моём присутствии – если раб решался на побег и держал путь на Север, двадцать долларов могли здорово помочь ускользнуть от «пэдди-роллеров» – ловчих, что охотились за беглыми. К тому же в Ричмонде хватало ростовщиков, охотно пачкавших руки сделками с рабами. Какой-нибудь домашний слуга мог принести к задней двери такой лавки стянутую серебряную ложку, а уйти со складным ножом, отрезом сукна или коробкой мятных леденцов. Команда подолгу спорила о достоинствах того или иного подобного заведения, и чаще всего всплывало имя Абнера Леви.