— Помогите! — её крик разорвал тишину леса, эхом отразившись от деревьев. — На помощь!

Он настиг её быстро. Остановился, тяжело дыша, глядя сверху вниз. Потом неспешно достал перчатки, натянул их, методично расправляя каждую складку. Шмыгнул носом, будто отгоняя назойливую мысль, и посмотрел на неё — в его взгляде не было ни гнева, ни страха, только холодная, расчётливая готовность.

— Алан, за что?! — голос женщины дрожал, в нём смешались страх и недоумение.

— Заткнись! — рявкнул он, и в его глазах вспыхнул холодный, безжалостный огонь.

Она сглотнула, пытаясь унять дрожь. Слова вырвались сами, сквозь слёзы:

— За, что ты так со мной?!

Светлана даже не подозревала, что утром Гузель сняла все деньги с её счёта и перевела их Алану. Именно это и стало главной причиной, по которой мужчина задумал лишить женщину жизни.

Он тщательно выбрал место для преступления — уединённую локацию неподалёку от озера. План Алана был циничен и расчётлив: после совершения преступления он намеревался сбросить тело в воду. «Нет тела — нет дела», — рассуждал он.

Алан просчитал ситуацию наперёд: если Светлану всё‑таки обнаружат, что сто процентов наврятли, то к тому моменту не останется ни следов, ни улик. А сами преступники — Алан и Гузель — уже будут далеко, вне досягаемости правосудия. В его сознании это выглядело безупречной схемой, где каждая деталь служила одной цели — полному избавлению от последствий содеянного.

Тело Светланы содрогалось от рыданий, но она не отводила взгляда. Она понимала: надеяться не на кого, бежать некуда.

— Заткнись, *ука! — он рванул куртку, и в руке блеснул огромный нож. Лезвие сверкнуло в тусклом свете, словно ледяная молния.

Но прежде чем нож успел коснуться её кожи, что‑то с грохотом сбило мужчину с ног.

Светлана, задыхаясь, приподнялась на дрожащих руках. Перед ней развернулась картина, от которой кровь стыла в жилах: огромный белый волк вцепился в Алана. Хищник рвал его плоть с жуткой, методичной яростью — не спеша, будто желая продлить мучения жертвы. Волк кусал, терзал, но избегал жизненно важных артерий, словно нарочно оставляя мужчину в живых — чтобы боль длилась как можно дольше.

Алан орал — дикий, нечеловеческий крик разрывал тишину. Он пытался отбиваться, но когти и зубы волка были сильнее.

Женщина рванулась к машине — движения резкие, почти судорожные. Каждая секунда могла стать последней, и страх гнал её вперёд. Снег цеплялся за ботинки, замедляя бег, но она не чувствовала холода, не замечала препятствий. Только гул в ушах и мысль: «Скорее, скорее…»

Пока волк терзал мужчину, она добралась до автомобиля. Наконец — щелчок. Рывком открыла дверь, влетела в салон, захлопнула её с глухим стуком. Пальцы судорожно вцепились в ключ зажигания. Поворот — двигатель ожил с хриплым рыком.

Не дожидаясь, пока машина прогреется, она вдавила педаль газа. Колёса взметнули снежную пыль, автомобиль рванул с места. В зеркале заднего вида мелькнул силуэт волка, склонившегося над жертвой. Женщина не смотрела назад. Только вперёд. Через слёзы, через панику, через ледяной ужас — только вперёд.

Гузель схватила ведро, словно это был спасительный якорь, способный унять дрожь в руках и скрыть охватившую её нервозность. Механическое действие — будто предлог, чтобы выйти из дома, разорвать тягостное напряжение, сковавшее грудь. Выйдя со двора, она направилась к задворкам, двигаясь почти на автомате.

Выплеснув содержимое ведра, Гузель замерла, внезапно ощутив резкий порыв ветра. Воздух стремительно холодел — надвигалась метель. Снежные вихри уже кружились в воздухе, застилая горизонт белой пеленой. Женщина застыла, вслушиваясь в нарастающий вой ветра, и вдруг уловила низкий, утробный рык.

Она медленно подняла голову и в тени заснеженной ели разглядела очертания морды — сперва ей показалось, что это собака. «Откуда тут пёс?» — мелькнуло в голове. Инстинктивно Гузель выставила ведро перед собой, словно хрупкий щит, и начала осторожно отступать назад, не сводя глаз с неясного силуэта.

Но едва она сделала несколько шагов, как с боку донёсся новый рык — ещё более грозный, пронизывающий до костей. Гузель резко обернулась и увидела второго зверя. Он скалился, обнажая жёлтые клыки; слюна тянулась из приоткрытой пасти, застывая на морозе тонкими нитями. Женщина, не раздумывая, резко дёрнула ведро в сторону второго хищника, пытаясь хоть как‑то отбиться.

И тут со всех сторон, словно по немому сигналу, раздался многоголосый рык. Звук прокатился по заснеженному пространству, сливаясь с воем метели, и Гузель с леденящим ужасом осознала: её окружила стая.

Кровь отхлынула от лица. Она даже не успела вскрикнуть.

Волки ринулись вперёд одновременно — слаженно, будто подчиняясь невидимому вожаку. Один из них, массивный и стремительный, бросился на Гузель всем телом, сбивая её с ног. Она упала в снег, чувствуя, как мир перевернулся, а в следующую секунду острая, пронзительная боль взорвалась в ноге. Зубы, острые как лезвия, впились в плоть, разрывая ткань и кожу.

Хищник рванул головой, и Гузель, не в силах сопротивляться, потащилась по земле, цепляясь руками за снежные кочки. Метель кружила вокруг, скрывая происходящее в белой круговерти, а вой ветра сливался с рычанием зверей, превращаясь в жуткую симфонию её последнего мгновения.

Поднялась сильная метель, которая глушила любые звуки и ничего не было видно.

Стая волков тащила кричащую женщину в сторону леса — тело мелькало между тёмными стволами деревьев, исчезая в чаще.

— Авдотья, куда вы меня ведёте? Я дороги не разберу… Хотя тут, вероятно, её и нет вовсе.

— Ступай давай и не калякай.

Лунный свет, холодный и призрачный, разливался по заснеженному лесу, выхватывая из темноты причудливые силуэты деревьев. Их ветви, укутанные пушистыми шапками снега, казались застывшими в немом танце. К лунному сиянию добавлялся дрожащий луч фонарика на телефоне — он то и дело нырял в сугробы, вычерчивая на белом полотне неровную дорожку.

Вадим шёл, утопая в снегу, прислушиваясь к хрусту под ногами и тихому шелесту ветра в ветвях. Время тянулось бесконечно, и каждый шаг давался всё труднее — словно лес не хотел отпускать путников, испытывая их на прочность.

Но вот, после долгого пути, деревья расступились, и перед Вадимом открылся неожиданный вид. В глубине заснеженной чащи, словно сошедший со страниц старой сказки, окутанный звездным небом, заснеженными елями стоял маленький домик. Он прижался к земле, слегка покосившись, будто устал держать на себе груз прошедших лет. Время явно не щадило его: сломанные ставни, треснувшее окна, крыша, до самых краёв укрытая снежным покрывалом.

И всё же в этом заброшенном уголке теплилась жизнь. В окнах мерцал тёплый свет — не электрический, а живой, дрожащий, от горящей свечи. Из трубы поднимался тонкий столб дыма, растворяясь в морозном воздухе. А вокруг, в безмолвном вальсе, падали снежинки — будто крошечные танцовщицы, исполняющие вечный зимний танец.

Вадим замер, заворожённый этой картиной. В голове сами собой всплыли детские воспоминания о сказках, о волшебстве, о чём‑то давно утраченном, но всё ещё живущем где‑то в глубине души.

— Ты привела меня к дому Деда Мороза и Снегурочки… — прошептал он, с насмешкой и легкой иронией в голосе.

Бабка потупила взгляд, словно взвешивая в уме невысказанные слова, и тихо ответила:

— Почти… — и не дожидаясь реакции, двинулась дальше.

Дверь, не заперта, отозвалась протяжным скрипом — будто старый дом ворчал на незваных гостей. Авдотья переступила порог, и Вадим последовал за ней.

Внутри время будто остановилось много лет назад. Воздух стоял густой, пыль покрывала всё: скрипучие половицы, покосившиеся стулья, ветхие полки с рассыпающимися книгами. Паутина, словно седые пряди, свисала с потолка, колыхаясь от малейшего движения. В углах притаились тени, будто живые существа, сторожащие тайны этого места.