— Чего вы ждёте, Авдотья? — не выдержал Вадим, голос его дрогнул от нетерпения и тревоги.

Она медленно подняла глаза, и в её взгляде читалась напряженность.

— Книгу не открыть так просто, — произнесла она тихо, но каждое слово звучало весомо, как заклинание. — Чтобы её раскрыть, надо открыть глаз. Но если он увидит первого — отнимет его жизнь и запечатает в книге некроманта. Навсегда.

В избе повисла гнетущая тишина. Даже кикимора, до этого безмятежно попивавшая чай, замерла.

— Во дела! — выдохнул Вадим, невольно отступая на шаг. — А как её тогда открыть‑то?

Кикимора, словно очнувшись, шумно отхлебнула из кружки, затем с хрустом разгрызла карамельку.

— Ляпа хитростью её открывала, — проговорила она, растягивая слова. — Но какой — я не скажу. — Она подмигнула, явно наслаждаясь моментом, и снова приложилась к чаю.

Вадим нахмурился, мысли метались в поисках решения. Внезапно его осенило.

— Авдотья, а что если зеркало поднести? — выпалил он.

Кикимора поперхнулась, задела кружку — чай плеснул через край, капли разлетелись по столу.

— А что, давай, тащи его сюда! — воскликнула Евдокия, и в её голосе прозвучало нечто похожее на азарт.

Вадим невольно вспомнил миф о Медузе Горгоне — о том, как её смертельный взгляд обращал в камень всякого, кто осмеливался взглянуть ей в глаза. Но храбрый Персей победил чудовище, используя зеркало щита…

Они быстро нашли небольшое зеркало — старое, с помутневшей амальгамой, но достаточно ясное, чтобы отразить. Вадим осторожно поставил его напротив книги, стараясь не смотреть прямо на зашитый глаз.

Авдотья достала тонкую шёлковую нить, её пальцы дрожали, но движения оставались точными, выверенными. Она ловко подцепила ниткой край века, медленно потянула…

Глаз раскрылся.

Зрачок, мутный и зловещий, уставился прямо перед собой — но увидел лишь своё отражение в зеркале. На мгновение он замер, будто пытаясь осознать увиденное, затем закатился, словно разочарованный.

И тут же раздался тихий, но отчётливый щелчок. Книга дрогнула, её переплёт слегка разошёлся, обнажая пожелтевшие страницы.

Авдотья медленно, почти благоговейно, приподняла крышку. Перед ними лежал древний манускрипт — тайны, запертые веками, наконец, приоткрыли свой покров.

Внутри книга оказалась настоящим сводом мрачных откровений. Страницы, пожелтевшие от времени и пропитанные едва уловимым запахом тления, были щедро украшены рисунками — жутковатыми, но исполненными с пугающей тщательностью. На них застыли мертвецы в разных стадиях разложения: кто‑то с запрокинутой головой и остекленевшими глазами, кто‑то со скрюченными пальцами, будто всё ещё цеплялся за жизнь. Тени на рисунках казались живыми — они шевелились при движении пламени свечи, словно пытались вырваться из двухмерного плена.

Авдотья осторожно перелистывала хрупкие листы, пока не нашла нужную страницу. Вверху витиеватым почерком, будто выписанным чернилами из пепла, значилось:«Вызов покойников». Ниже шёл текст — не прозаический, а словно заклинание, облечённое в стихотворную форму:

Дыханье жизни, что вот‑вот уйдёт.

Впусти в себя их боль и страх,

Пусть станет частью тебя их прах.

— От ятить растудыть! Ты чем меня слушаешь, а?! — вскипела Степанида, всплеснув руками. — Енто дело рук нечисти, я тобе говорю!

— Какой ещё нечисти, Степанида? — устало парировал Егоров, поправляя на плече сумку с инструментами. — Мужик, видать, наркоман либо с ума сошёл — вот и полез в озеро купаться, да там и замёрз. Обычное дело.

— От, ты человек хороший, да бестолковый! — Степанида шагнула ближе, глаза её горели неподдельным волнением. — Я ж тебе сказывала: та баба, которую он прибить хотел, видела, как на него волк белый кинулся! Сама еле ноги оттуда унесла, и жива осталась!

— Ой, ну какие волки, Ильинична… — Вадим махнул рукой, продолжая развешивать гирлянду на окно веранды. — Той женщине, может, с испугу чего привиделось. Чего только людям не мерещится.

— Вот Фома неверующий! — Степанида упёрла руки в бока. — А как тогда объяснить, что его баба в тот же день в лес ушла — и тоже замёрзла? В один день, слышь?!

Вадим замер, гирлянда повисла в его руках, словно застыв в воздухе. Он медленно повернулся:

— Да, это странно… Но почему сразу нечисть? Может, случайность?

— А хто же ещё? — Степанида понизила голос, и в нём зазвучали зловещие нотки. — Два охотника замёрзли, пара гастарбайтеров…А я тут ещё узнала: померли те, кто Снегурочку нашу видел. Окурат те, кто про неё слух пускал. Можа, она — предзнаменователь смерти. Можа, сама уводит в лес, заманивает…

— Ну какой она предзнаменователь смерти, Степанида? — Вадим попытался улыбнуться, но улыбка вышла натянутой. — Просто местная легенда, не больше.

— А ты чего так мялок реагируешь, а? — старуха прищурилась, в её взгляде мелькнуло подозрение. — Видел её, что ли?

Вадим промолчал. Степанида резко прикрыла рот рукой, глаза её расширились:

— Абааа, видел, значить!!! — она ринулась к нему, схватила за рубаху и затрясла. — Аааа, сынок, видел, спрашиваю тебя?!

— Ой, ну видел… на дороге, — выдавил Вадим, сам не понимая, зачем признаётся.

— Ооой, касатик!!! Ой, родненький!!! — запричитала Степанида, схватившись за грудь. — То не к добру это, не к добру! Беда идёт, чую… Беда!

Проводив истерично причитающую Степаниду, Вадим плотно закрыл за ней дверь, словно пытаясь запереть снаружи вихрь тревожных слов и мрачных предчувствий. Затем подошёл к окну, щёлкнул выключателем — и старая гирлянда вспыхнула тёплым, мерцающим светом. Разноцветные огоньки заиграли на стёклах, отбрасывая причудливые блики на заснеженный подоконник.

За окном царила зимняя сказка. В безмолвной вышине медленно кружились снежинки — то ли танцуя в невидимом вальсе, то ли неспешно спускаясь с небес на землю. Они ложились на ветви старых яблонь, на покатую крышу летнего умывальника, на заснеженную тропинку, превращая обычный двор в зачарованное царство. Воздух за стеклом казался густым и пушистым, словно набитый мягким белым пухом.

Вадим подошёл к конвектору, включил потеплее. Он опустился на скрипучую кровать, повернулся на бок, и веки сами собой стали тяжелеть.

Сон накатывал плавно, как тёплый прилив: сначала отступили тревожные мысли, потом растворились и звуки, а вслед за ними — и сама реальность. Сознание уплывало вдаль, унося Вадима прочь от забот и страхов, в ту блаженную пустоту, где нет ни вопросов, ни ответов.

Он уже почти погрузился в глубокий сон, и не увидел как за окном произошло нечто странное.

В мерцающем свете гирлянды на стекле веранды вдруг проступила тонкая, почти прозрачная рука. Пальцы ее двигалась медленно, с ледяной неторопливостью, оставляя за собой извилистый след инея. Морозные узоры разрастались с пугающей скоростью — сперва робко, словно пробуя поверхность, а затем всё смелее, покрывая стекло причудливой паутиной.

Ладонь скользила вверх, вниз, вбок, будто рисовала неведомый узор. Её движения были размеренными, почти ритуальными, а холод, исходящий от неё, пробирался сквозь стекло, наполняя воздух на веранде едва уловимым, но пронзительным ознобом. От которого поежился, но не проснулся Вадим.

Иней добрался уже до середины окна, образуя замысловатые, почти геометрические фигуры, когда рука внезапно замерла. На мгновение всё стихло — ни звука, ни движения. А затем пальцы слегка согнулись, ладонь сжалась в безмолвном жесте, в желании схватить и медленно, очень медленно отодвинулись от стекла.

В ту же секунду морозные узоры начали таять, растворяясь так же стремительно, как появились. Через несколько мгновений на окне не осталось и следа от странного визита — лишь лёгкий пар на охлаждённом стекле да едва заметный холодок, ещё витавший в воздухе.