Вадим осознал: единственный выход — бежать в дом. Через защиту, что поставила Авдотья, Ырка не пройдет. Мысль вспыхнула в сознании, как искра, и он рванулся вперёд, едва не теряя равновесие. Ноги, словно чужие, не слушались, но страх гнал его вперёд — сквозь колючий морозный воздух.

Он не успел сделать и пяти шагов.

Что‑то хлопнуло ему по спине — будто огромный невидимый кулак. Резкая, обжигающая боль в спине швырнула Вадима наземь. Он рухнул в стылый снег, ударившись подбородком так, что зубы клацнули, а во рту разлился металлический привкус крови.

Он перевернулся, задыхаясь, и в тот же миг понял: это уже не потасовка. Это — бой на смерть.

Нечисть нависла над ним, извиваясь, как сотканная из тьмы и гнили тварь. Её очертания пульсировали, то принимая человеческие черты, то распадаясь на бесформенные.

— Следак? Твоё последнее дело! — прошипела тварь, и её голос раскололся на десятки шёпотов, каждый из которых вонзался в уши, как раскалённая игла.

Когти — длинные, изогнутые — впились в его шею Вадима. Они не просто рвали кожу: они проникали глубже, будто искали саму суть жизни, пульсирующую в венах.

Дикая, ослепляющая боль пронзила Вадима. Она ворвалась в мозг, как раскалённый штырь. И не была просто физической — она разъедала, выжигала изнутри, заставляя каждую клетку кричать от невыносимого жжения. Вадим заорал — изо всех сил, до хрипа, до разрыва лёгких, но звук его крика утонул в гулком, бездонном молчании, которое окружало их, как могильная плита.

Когти вонзились в живот, разорвав и выпустив, казалось кишки наружу. Монстр взревел, ликуя в дикой агонии жажды человеческой плати.

Вадим чувствовал, как жизнь вытекает из него — капля за каплей, струйка за струйкой, — а монстр всё глубже впивался когтями, выдирая тепло, дыхание, саму память о том, кем Вадим был. В глазах потемнело, мир сузился до узкой щели, где лишь багровые блики плясали на краю сознания.

Вадим проснулся — резко, судорожно, словно вынырнул из ледяной проруби, хватая ртом воздух. Сердце бешено колотилось в груди, отдаваясь гулкими ударами в висках.

Распахнув глаза первое мгновение реальности казалась размытой. Он лежал в кровати, простыни сбились в плотные комья, прилипая к влажному от пота телу. Кожа покрылась холодной, липкой испариной, каждая мышца дрожала, будто после долгой гонки. В комнате стояла гнетущая тишина, нарушаемая лишь его прерывистым дыханием.

На краю кровати, прямая и неприступная, словно изваяние, сидела Авдотья. Её силуэт вырисовывался в полумраке, а лицо оставалось в тени, отчего взгляд казался особенно пронзительным.

— Ты чаво орёшь как резаный?! — резко хлопнула она Вадима по руке, голос звучал грубо, но в нём угадывалась нотка беспокойства.

Он с трудом сфокусировал взгляд. Тело продолжало содрогаться в мелкой дрожи, дыхание вырывалось рваными всхлипами.

— Я жив?! — выдохнул он, словно до сих пор не верил в реальность происходящего.

— Да, лучше б сдох! — рявкнула Авдотья, но в её глазах мелькнуло что‑то неуловимое — то ли раздражение, то ли скрытая тревога. — Поднял сранья всех!

Вадим попытался собраться с мыслями. Грудь всё ещё сжимало от остаточного ужаса, слова вырывались сбивчиво, прерываясь на тяжёлые вдохи.

— Авдотья… — начал он, едва переводя дух. — Мне кошмар приснился…

— Да понятно, что не зазноба, — отрезала старуха, но в голосе уже не было прежней резкости.

— Там… Ырка… и Демьян, сын старосты… — торопливо, захлёбываясь в воспоминаниях, заговорил Вадим. — Ырка убил меня… Я чувствовал…— он обратно опрокинулся на кровать — всё чувствовал…

Авдотья помолчала, пристально глядя на него. В её взгляде читалась не просто усталость — знание, древнее и тяжёлое, как камень.

— То сила твоя, — наконец произнесла она, и голос её прозвучал непривычно серьёзно. — Ежели с ней совладать, от нее и подохнешь!

Вадим замер, пытаясь осмыслить сказанное. Страх ещё пульсировал в венах, но к нему примешивалось жгучее любопытство.

— А… а как с ней совладать? — спросил он, и в голосе прозвучала отчаянная надежда.

Авдотья медленно поднялась, её тень на стене качнулась, словно живое существо. Она посмотрела на Вадима с непонятной усмешкой.

— Каком кверху, — бросила она и, развернувшись, направилась к двери, оставляя его наедине с ворохом вопросов и ледяным следом ночного ужаса.

— Ну спасибо, Евдокия, можете вы поддержать… — с горькой иронией протянул Вадим, всё ещё пытаясь отдышаться после кошмарного сна.

— Собирайси! — рявкнула сонная Евдокия, натягивая стёганый халат. — Живо!

— Зачем?! — опешил Вадим.

— На кладбище пойдём!

— Зачем?! — повторил он, чувствуя, как в груди зарождается паника.

— За тем! Некроманту где ещё силу обуздать, в пекарне, что ли?! — отрезала старуха, грохая чугунной сковородой о плиту. — Собирайся, говорю!

После завтрака, собранные они вышли во двор. Морозный воздух тут же впился в кожу, заставляя ёжиться. Вадим зябко потёр плечи, глядя, как Евдокия, не оборачиваясь, чеканит шаг к сараю.

— Открывай ворота, — скомандовала она, дёргая за проржавевшую ручку.

— Зачем? — тупо переспросил Вадим.

— А ты как на кладбище зимой — пешком собралси? Оно у нас «хер дойдешь» где! — усмехнулась Евдокия, с хрустом распахивая дверь сарая.

Внутри, припорошённый снежной пылью, стоял старенький «Жигуль» — ржавый, перекошенный, с треснутым лобовым стеклом и одним фарным глазом. Вадим замер, разинув рот. Недоумение перевалило все мыслимые границы.

— Евдокия, вы что, серьёзно?! А у вас права есть?!

— Есть! — отрезала она, хлопая дверью сарая. — Открывай ворота, говорю!

Вадим втиснулся на переднее сиденье, с тревогой оглядывая потрёпанный салон. Приборная панель мерцала тусклыми огоньками, словно глаза древнего зверя, а запах машинного масла и нафталина смешивался с ароматом старушечьих трав.

— Может, пешком?.. — робко предложил он.

— Сиди! — рявкнула Евдокия, вставляя ключ в замок зажигания. Мотор взвыл, будто раненое животное, но всё же завелся.

Поездка началась.

Евдокия рулила с решимостью танка, игнорируя выбоины и сугробы. «Жигули» подпрыгивали на колдобинах, будто пытались взлететь, а Вадим вцеплялся в ручку над дверью, мысленно прощаясь с жизнью.

— Вы… вы точно знаете, куда ехать? — проблеял он, когда машина, вильнув, едва не снесла куст.

— Знаю! — буркнула старуха, переключая передачу с хрустом, от которого у Вадима заныли зубы. — Не суетись.

На повороте она резко выкрутила руль, и «Жигули» занесло. Вадим зажмурился, представив, как они влетают в сугроб, но машина, чихнув, выправилась.

— Ух ты! — выдохнул он. — Это был… дрифт?

Евдокия, оставила вопрос без ответа, глядела вперёд с каменным лицом.

По обочине пробежала стая ворон. Одна, особо дерзкая, каркнула прямо в лобовое стекло. Евдокия отреагировала мгновенно — дёрнула руль, пытаясь «подрезать» птицу. «Жигули» вильнули, Вадим вжался в сиденье, а ворона, явно потрясённая такой наглостью, взмыла в небо с возмущённым криком.

На заснеженной дороге, словно призрак, стояла девушка. Её облик резанул глаз: длинное льняное платье едва прикрывало щиколотки, а на плечи был небрежно накинут грубоватый шерстяной платок, уже посеребрённый инеем. Ветер играл с прядями тёмных волос, выбившихся из‑под платка, а сама она будто не замечала ни мороза, ни времени — стояла, погружённая в какие‑то далёкие мысли.

— Авдотья, давай остановимся, подберём её, — взволнованно произнёс Вадим. — Она совсем замёрзнет так!

Авдотья метнула на него косой взгляд, в котором промелькнуло что‑то неуловимое — то ли воспоминание, то ли догадка. Молча вывернула руль, и «Жигули» с хриплым вздохом замерли у обочины.

Вадим распахнул дверь, и морозный воздух тут же вцепился в лицо.

— Девушка! — окликнул он, стараясь перекрыть свист ветра. — Давайте мы вас подвезём!