— Постой, дружище, — Вадим сделал осторожный шаг вперёд, стараясь говорить ровно, хотя сердце колотилось где‑то в горле. — Она сама попросила о помощи. Мы просто хотели ей помочь, ничего более.

Он бросил взгляд на девушку. Та стояла, опустив голову, плечи её дрожали. По полупрозрачной щеке скользила слеза — не земная, а словно сотканная из тумана и лунного света. Она не пыталась оправдываться, лишь тихо плакала, будто уже смирилась со своей участью.

— Да как же ты посмел, смертный! — голос Карачуна прозвучал, как треск льда на реке: низкий, гулкий, пронизывающий до костей.

Волки вокруг оскалили пасти, их глаза вспыхнули янтарным огнём. Один из них сделал шаг вперёд, обнажая клыки.

— Он правду говорит, — вмешалась Авдотья. Её голос дрожал, но в нём звучала несгибаемая воля. — Она сама к нам пришла. Мы не крали её, не принуждали — она сама выбрала нас.

Вадим закрыл глаза, пытаясь унять дрожь в руках. Стоя на границе жизни и смерти, он лихорадочно искал выход. В голове всплыли обрывки воспоминаний: Ырка — духи висельников, неприкаянные, злобные, вечно голодные до чужой энергии. Они чуют страх, они тянутся к нему, как мотыльки к огню.

Он перехватил дыхание, задержал его на миг, а затем начал звать — не вслух, а мысленно, обращаясь в самую глубь кладбища, в те места, где бродят неприкаянные души.

Мысленный шёпот разнёсся по кладбищу, словно вихрь. Воздух сгустился, затрещал от напряжения. Где‑то вдали, за линией деревьев, послышался странный звук — будто кто‑то волочил что-то по земле. Волки замерли, навострили уши, начали беспокойно оглядываться.

— О, а я смотрю, ты не один, — раздался раскат грома, голос Карачуна. Он не выглядел удивлённым — скорее заинтересованным. Его серые глаза сверкнули, и на губах появилась едва заметная усмешка.

Авдотья схватила Вадима за рукав, сжала так, что пальцы побелели, впиваясь в ткань его куртки:

— Открой глаза, обернись, — шепнула она хрипло, и её дыхание на мгновение замерло. — Только не вздумай отступать. Держись.

Вадим медленно обернулся. Сперва он увидел лишь сгустившуюся тьму — она словно осела на земле плотным туманом, не пропуская лунный свет. Но затем из этой мглы начали проступать силуэты.

Ырки стояли позади него — не менее десятка, все в разной степени разложения, но одинаково зловещие. Они шли из самой тьмы, появляясь один за другим, будто кто‑то невидимый толкал их в спины из глубин преисподней.

Первый был высоким и костлявым, с лицом, наполовину сгнившим: сквозь кожу проглядывали кости челюсти, а глаза горели тусклым, болотным огнём. Его длинные пальцы заканчивались чёрными когтями, скрюченными, как корни старого дерева.

Рядом с ним присел другой — приземистый, сгорбленный, с вывернутыми суставами. Он то и дело облизывал губы длинным, раздвоенным языком, будто принюхивался.

Третий стоял прямо, но его голова была наклонена под неестественным углом — словно ему когда‑то сломали шею, и с тех пор она так и осталась. В руках он держал обрывок верёвки, который то наматывал на пальцы, то разматывал, не переставая ухмыляться безгубым ртом.

Остальные подступали сзади — размытые, неясные, с горящими глазами и неровными силуэтами. У кого‑то были длинные волосы, слипшиеся от грязи, у кого‑то — рваные лохмотья, прилипшие к костлявым телам.

Они не издавали звуков — только иногда раздавался тихий скрежет, будто камень тёрся о камень, или шипение, похожее на пар из треснувшего котла. Их движения были резкими, дёрганными, как у марионетки, которую дёргают за нити вразнобой.

Один из Ырок сделал шаг вперёд, вытянул руку в сторону волков — его пальцы дрогнули, и воздух вокруг затрещал, наполняясь запахом гари и гнили. Волки зарычали, не отступили ни на шаг.

— Они… они на нашей стороне? — прошептал Вадим, чувствуя, как по спине пробежал ледяной пот.

Авдотья коротко кивнула, не отпуская его рукав.

Карачун, до этого сохранявший ледяное спокойствие, слегка прищурился. Его взгляд метнулся с Вадима на Ырок и обратно. Волки беспокойно задвигались, переступая с лапы на лапу.

— Интересная компания, смертный, — медленно произнёс он, и в его голосе впервые прозвучало что‑то, отдалённо напоминающее уважение. — Но не думай, что я тебе уступлю. — Он сверкнул хищной улыбкой. Вадим чувствовал, что драка вот-вот начнется. Одно движение Мороза и волки кинутся вперед.

Призрак девушки подняла голову. В её глазах больше не было слёз — только решимость. Она шагнула вперёд и, впервые за всё время, заговорила прямо с Карачуном:

— Прошу, отпусти меня — её голос звучал тихо, но твёрдо. — Я не хочу быть нечистью, я не хочу убивать невинных, я не хочу причинять людям боль — Ты хранитель этих земель, дак помоги мне обрести покой, а не удерживай во тьме.

Карачун замер. Волки притихли. Даже ветер, казалось, перестал дышать.

Она подошла, посмотрела в его глаза, затем опустила голову ему на грудь и прильнула к нему.

Мороз ласково провёл рукой по волосам девушки, будто благословляя. Но вскоре его ладонь легла на её подбородок — твёрдо, непререкаемо, — и он поднял её лицо к своему. Взор его был холоден, но в глубине глаз плясали странные огоньки.

— Будь по‑твоему, — сказал он, и голос его прозвучал, словно ветер в заснеженном бору. — Но с одним залогом. — Он обернулся к Вадиму, что стоял поодаль, хмуро глядя на них. — Ежели волки мои вурдалаков твоих одолеют — останется дева со мной. Еже ли твои верх возьмут — твоя воля будет.

Вадим не успел ничего ответить, как тот махнул рукой — резким, отточенным движением. Волки, до того притаившиеся в тени деревьев, вскочили разом. Стая сорвалась с места — тёмные силуэты мелькнули среди елей и устремились к Ыркам. В воздухе повисло низкое, утробное рычание, а снег заскрипел под лапами.

Первыми бросились огромный волк с серебристой шерстью и пара матёрых самцов по бокам. Они врезались в Ырок, сбивая с ног. Костлявый с гниющим лицом попытался отмахнуться скрюченными пальцами, но — когти мелькнули в воздухе, — волк увернулся и вцепился ему в плечо. Хрустнули кости, огонь в глазах Ырки на миг вспыхнул ярче, затем дрогнул и начал гаснуть.

Приземистый с раздвоенным языком бросился в обход, шипя и пригибаясь к земле. Но два молодых волка перехватили его: один прыгнул спереди, заставляя отступить, второй — вцепился в вывернутую лапу. Сустав хрустнул, Ырка завыл — звук получился странным, будто камень скрежетал о камень, — и рухнул в снег, дёргаясь в конвульсиях.

Ырока, с переломанной шеей, попытался набросить на ближайшего волка обрывок верёвки. Тот увернулся, а в следующий миг на Ырку навалилась целая туша — крупный зверь прижал его к земле, сомкнув челюсти на горле. Верёвка повисла, безжизненно обвив лапу волка, а Ырка замер, его ухмылка застыла, потускнела, словно кто‑то задул свечу внутри.

Остальные Ырки, попытались сомкнуть кольцо, но волки действовали слаженно — как единый организм. Они не давали противникам перегруппироваться: нападали с разных сторон, отскакивали, снова бросались вперёд. Их зубы рвали лохмотья и гниющую плоть, а рычание заглушало последние звуки, которые издавали упыри: шипение, скрежет, предсмертный хрип.

Вадим и Авдотья озирались по сторонам.

— Вадимка, …потрах, — зашептала бабка, дёргая его за рукав, её голос не дрожал, она говорила твёрдо. — Твоим упырям конец, вишь, как волки Карачуна их рвут! Думай, милай, думай скорей! Мороз-то нас не пожалеет: Ырок догрызёт — и за нас примется!

— Дак, а я, что могу?! — Вылупил глаза Вадим, голос его дрогнул. — Я и так сделал всё возможное.

Сбоку донёсся низкий рык. Парень и бабка одновременно обернулись: огромный волк, только что покончивший с Ыркой, медленно приближался к ним, оскалив клыки. Его глаза сверкали холодным огнём, а шерсть на загривке стояла дыбом.

— Делай невозможное! — рявкнула бабка, прячась за Вадима. — Некромант ты или … собачий! Ты на кладбище, зови мертвецов на помощь!