Вадим невольно улыбнулся, глядя на двух женщин, уже оживлённо обсуждавших, какой чай лучше подать к пирожкам. В этот момент всё мистическое, пугающее, необъяснимое отступило на задний план, оставив лишь простое человеческое тепло — тепло дома, дружбы и доброй выпечки.

— Есче раз, да поживее! — скомандовала Авдотья, похлопывая рукавицами одна о другую. Сухой, дробный звук, словно выстрелы маленького пистолета, разрывал кладбищенскую тишь. — Всё, с меня хватит, — вздохнула она, и пар от её дыхания повис в воздухе густым облаком. — Кости ломит. Я в машину, греться! А ты тут со своими мертвяками копайси.

Она поплотнее, с привычной хозяйственной основательностью, затянула шерстяной платок, и тяжёлой походкой, проваливаясь в снег, заковыляла к калитке.

«Не бабка, а Гитлер в валенках», — мрачно подумал Вадим, с трудом натягивая мокрые, задубевшие на морозе перчатки. Холод мгновенно просочился сквозь ткань, обжигая кожу.

Он сделал глубокий вдох. И огляделся. Зимнее кладбище на закате — как чёрно-белый снимок, мир, замерший в ожидании.

Снег лежит нетронутый — пушистый, почти светящийся в полумраке. Он укрыл дорожки, окутал основания памятников, набросил мягкие шали на ограды. В некоторых местах снежное покрывало нарушено следами — то ли животных, то ли случайных прохожих, — но они быстро теряются в белоснежной глади.

Надгробия стоят в безмолвном строю. Одни — высокие и строгие, с чёткими гранями, другие — скромные, почти сливающиеся с окружающим пейзажем. Едва заметны венки, припорошенные снегом.

Деревья — молчаливые стражи — протягивают ветви, покрытые инеем. Когда ветер слегка колышет их, раздаётся тихий хрустальный звон — будто кто‑то перебирает струны невидимой арфы.

Воздух неподвижен и пронзительно чист. Он пахнет морозом, хвоей и чем‑то неуловимым — то ли воспоминаниями, то ли тишиной, которая здесь кажется особенно густой, осязаемой. Дыхание вырывается белыми облачками, тает и растворяется в вечернем холоде.

За низкой кладбищенской оградой, вдалеке слышен лай собак. Ещё дальше, из-за горизонта, доносились приглушённые звуки жизни: смутный гул голосов, обрывки смеха, скрип снега под чьими-то быстрыми шагами. В окнах домов зажигались тёплые огни, мерцали разноцветные гирлянды, — кто-то уже начал готовиться к празднику, наряжая своё жильё в предвкушении чуда.

Здесь же, среди могил, эти краски и звуки казались иллюзией, плоской картинкой на экране. Время будто споткнулось и застыло, утонув в бездонном колодце зимнего вечера. Остались только снег, тишина и тёмные силуэты памятников, наблюдающих с каменным равнодушием.

Вадим, задумался… он думал о том, что ему начинает нравиться находится на кладбище и нет ни капли страха в его присутствии тут. Однако холод брал свое. Он заставлял ёжиться, стучать зубами. А Евдокия не поедет домой пока не будет результата.

«Я тебе есче раз повторяю дурень! Это надобно только тебе! И заруби себе ендо на носу, понял?!» — отголосок её хрипловатого голоса врезался в память, чёткий и ядовитый.

Снег набивался в рукава, холод пробирался до костей, но Вадим упорно ощупывал надгробия, вслушивался, искал хоть малейший отклик. Он спотыкался и падал, вновь вставал и все по кругу. Безвыходность давила, словно тяжёлый снежный покров над могилами.

«Ну почему ничего не выходит?» — безумная, навязчивая мысль металось в черепной коробке, отскакивая от стенок сознания. В финальном порыве отчаяния, когда ноги сами подкосились, Вадим плюхнулся в снег. Он тяжело опустился на колени, потом на пятки, не чувствуя холода сквозь онемение. Обхватил голову руками, вцепившись пальцами в волосы, и глухо, в такт собственному бешеному пульсу, прошипел в ледяную мглу: «Не выходит. Совсем не выходит».

Тишину леса внезапно нарушил звук — едва уловимый, похожий на дуновение ветра. Вадим замер, вслушиваясь. Это был голос. Кто-то пел… нет, не просто пел — напевал что-то бессловесное и грустное. Мелодия, сотканная из шелеста листьев и зимней стужи, будто вытекала из самых сумерек.

Он медленно поднял голову и замер, вглядываясь в частокол стволов. Среди голых, заиндевевших ветвей мелькнуло движение — лёгкий, почти невесомый силуэт. Девушка. Она бродила меж деревьев, словно тень, её плавные движения были неестественно медленны, а её песня, от которой по спине побежали мурашки, лилась непрерывно.

На незнакомке было длинное белое платье, неотличимое от снежной целины — оно не колыхалось на ветру, а будто вырастало из самого снега. Волосы, распущенные по плечам и спине, струились тем же мертвенно-бледным, лишённым жизни оттенком, сливаясь с тканью и пейзажем в единое призрачное пятно. Девушка обогнула ель и предстала перед Вадимом лицом. Но там, где должно было быть лицо, была лишь гладкая белая маска, бесстрастная и безглазая. Только тёмные прорези для глаз смотрели в никуда.

Сердце Вадима гулко ударило в груди. Когда детали сложились в ужасающую картину. В сознании Вадима, словно осколок льда, всплыло мгновенно слово: «Снегурочка». Но не та, из сказки, а другая — из старых, забытых страхов, из бабушкиных полушепотом рассказанных быличек о той, что бродит в метель и стужу и губит любого, кто встретиться ей на пути.

Ледяной спазм страха сковал всё тело, пронзил до костей острее любого мороза. «Бежать. Немедленно», — просигналил мозг. Дело принимало самый скверный и нереальный оборот. Вадим инстинктивно попятился, стараясь не скрипнуть снегом под подошвами. Он сделал шаг, потом ещё один — ускорив движения машинально, не осознавая, куда бежит. Перед глазами всё плыло: могилы, заснеженные кресты, мерцающие вдали новогодние огни. И тут он увидел спасение, старенькие «Жигули», а них Авдотья, грела руки.

— Ну, чаво, смог? — Авдотья повернулась к Вадиму лицом, подсвеченное тусклым светом приборной панели. В салоне пахло старым кожзамом и мятными леденцами — она всегда держала пакетик в бардачке.

— Авдотья, — голос Вадима звучал приглушённо, будто из глубины колодца. Он не отрывал взгляда от заснеженного окна, за которым клубилась тьма. — Там она… нечисть.

— Кака така нечисть? — удивилась Авдотья, приподняв брови и слегка наклонив голову.

— Ну эта… Снегурочка! — Вадим резко повернулся к ней, и в его голосе прозвучала непривычная, почти тревожная напряжённость. Он нервно сжал кулаки. — Заводи давай скорее, поехали!

— Какая ещё Снегурка? Ты что, совсем мозги там отморозил?! — Авдотья усмехнулась, но в её глазах мелькнуло неподдельное любопытство. Она скрестила руки на груди, ожидая объяснений.

— Ой, да ну вас, Авдотья! Вас и кладбище ваше… — Вадим повысил голос, его лицо покраснело от волнения. — Заводи, поехали скорее! Чего ждёшь?!

— Да стой ты! Чего за Снегурка, говори толком! — её голос стал серьёзным, а взгляд — пристальным. Было видно, что она твёрдо намерена разобраться в происходящем.

Вадим замер, всё ещё находясь в состоянии шока. Он глубоко вздохнул, пытаясь собраться с мыслями, и наконец начал рассказывать — сбивчиво, с паузами, то и дело проводя рукой по взъерошенным волосам. Он описал всё, что увидел: неясный силуэт в белом, странное ощущение холода, и даже свой страх, который словно проникал прямо в сознание.

— А‑а‑а, ну вот видишь, а то всё «не могу», да «не могу», а вот и получилось! — радостно воскликнула Авдотья и энергично хлопнула парня по плечу. Её глаза загорелись от возбуждения.

— Дак, а что получилось‑то? — в полном недоумении спросил Вадим, нахмурив брови и глядя на неё с искренним непониманием.

— А то! Ендо не Снегурка была, а самый настоящий мертвяк на твой зов пришёл. Она вся в белом была, потому как, пади, зимой замёрзла, а снегом её запорошило. Вот в этом облике она перед тобой и возникла, бедолага, — объяснила Авдотья, медленно разводя руки в стороны, словно рисуя в воздухе образ призрака.

— Дак, это я призрака выходит вызвал?! – удивленно спросил Вадим, как будто для самого себя. Авдотья промолчала. — Не, понял! А как я в этот раз сделал?! В прошлый все по-другому было. — Растерянно произнес он.