Она медленно повернулась.

И Вадим замер.

В её облике было что‑то необъяснимо притягательное — не броская красота, а та тихая, почти призрачная прелесть, что встречается лишь в старинных портретах. Большие глаза, тёмные, как лесные озёра, смотрели сквозь него, будто видели, что‑то за пределами этой дороги. Лицо — тонкое, с высокими скулами и бледной, почти прозрачной кожей, на которой алели лишь кончики ушей и нижняя губа, покусанная ветром. В уголках рта таилась полуулыбка — не радостная, а скорее горькая, словно она знала какую‑то печальную тайну.

— Идите скорее! Замёрзнете! — повторил Вадим, чувствуя, как в груди что‑то сжимается от беспокойства.

Девушка не ответила, но шаг её стал решительнее. Она подошла к машине, легко, почти невесомо скользнула на заднее сиденье.

— Здравствуйте. Вам куда? — обернулся к ней Вадим.

— Здравствуйте. Мне на кладбище, — прозвучал тихий, чуть приглушённый голос, будто она говорила не с ним, а с кем‑то невидимым.

— Ну вы даёте, девушка! — не сдержался Вадим. — Вы чего так легко оделись? Там же холодрыга!

— А мне совсем не холодно, — ответила она, и в глазах её мелькнул странный, немного грустный блеск.

— Ну уж нет, я‑то вижу — у вас губы посинели! — настаивал Вадим. В этот момент он заметил, как Авдотья едва сдерживает смех, кривя губы в усмешке. Он проигнорировал её, снял с себя тёплый пуховик и протянул девушке. — Вот, держите. Одевайтесь. Пуховик длинный, тёплый. Я в машине, мне всё равно. А вы простынете. Потом я заеду к вам и заберу. Вы откуда? Где ваш дом?

Девушка посмотрела на пуховик, потом на Вадима. На мгновение в её взгляде промелькнуло что‑то тёплое — может, благодарность, а может, просто удивление. Она молча приняла одежду, закуталась в неё, и вдруг — впервые за всё время — улыбнулась по‑настоящему. Улыбка преобразила её лицо: исчезли тени, глаза засияли, и на щеках проступил лёгкий румянец.

— Спасибо, — прошептала она. — Мой дом…

Авдотья хмыкнула, включила передачу, и «Жигули», чихнув, тронулись в путь. Вадим оглянулся на девушку — она сидела, укутанная в его пуховик, и смотрела в окно, а на губах её всё ещё играла та загадочная улыбка, будто она знала, что‑то, чего не знали они.

Девушка так и не ответила, но Вадим решил, что обязательно выяснит этот вопрос позже. "С такого мороза, какие тут могут быть разговоры, пусть отогреется". — подумал Вадим.

Машина медленно подползала к кладбищу — «Жигули» покряхтывали на ухабах, будто ворчали на морозную стынь. Наконец Авдотья плавно остановила автомобиль у кованых ворот, заросших инеем.

— Всё, приехали, — произнесла она, выключая двигатель.

Вадим обернулся — и замер. На заднем сиденье лежала его куртка, а девушки не было. Ни следа, ни шороха. Только лёгкий аромат зимнего ветра, будто кто‑то только что распахнул окно и тут же исчез.

— Не понял… А где?.. — пробормотал он, озираясь по сторонам.

— Кто? — равнодушно переспросила Авдотья, поправляя платок.

— Девушка! — голос Вадима дрогнул. — Куда она делась?

— Видать, вышла, — пожала плечами старуха, доставая из кармана вязаные рукавицы.

— Как?! Когда?! Мы же только остановились!

— Когда приехали. Ты ж сам хотел призрака подвести — вот мы и подвезли, — в голосе Авдотьи звучала едва уловимая усмешка.

— Какого призрака?! — Вадим почувствовал, как по спине пробежал холодок, совсем не от мороза.

— А, я почём знаю? Я призраков так просто видеть не могу, в отличие от тебя, — она наконец повернулась к нему, и в её глазах мелькнуло что‑то странное — то ли знание, то ли насмешка.

— Так это… призрак был? — прошептал Вадим, сжимая в руках пустую куртку.

— А то, конечно! — подтвердила Авдотья, открывая дверь.

— И что это за призрак? Кого? — Вадим всё ещё не мог поверить, что несколько минут назад рядом с ним сидела… не человек.

— Говорят, встречается на дороге девушка. Местные прозвали её Снегурочкой, — начала Авдотья, выходя из машины и глубоко вдыхая морозный воздух.

— Почему Снегурочкой? — Вадим последовал за ней, всё ещё сжимая куртку.

— Дак говорят, парень её приревновал, да в пылу ссоры из избы и выставил. Она до матери не дошла — замёрзла. Морозы тогда сильные, крещенские были, — старуха говорила спокойно, будто рассказывала обычную деревенскую байку. — Вот местные, проезжая мимо, иногда видят силуэт девушки. А ты, гляди‑ка, умудрился её даже подвести — да ещё и куртку ей отдать. — Авдотья засмеялась.

Вадим молча уставился на куртку в своих руках. Ткань казалась обычной, но теперь он словно видел её иначе — будто сквозь призму чего‑то необъяснимого.

— А вы… вы же не видели её! Зачем разрешили подвести тогда? Почему ничего не сказали?! — в его голосе прозвучала обида, смешанная с растерянностью.

— А я чего? — Авдотья пожала плечами, застёгивая пальто. — Ты у нас некромант, вот и общайся с нежитью! — она хмыкнула, и в этой усмешке было что‑то мудрое. — Теперча знашь, границу между живыми и мёртвыми. Теперь понимашь — она тоньше, чем кажется.

Она захлопнула дверцу машины и направилась к кладбищенским воротам.

Утреннее кладбище в декабре было поразительно, почти неправдоподобно красиво.

Белоснежный покров, нетронутый и чистый, лежал на могилах, словно саван, укрывающий покойников от мирской суеты. Каждый холмик, каждая ограда, каждый памятник — всё было окутано морозной дымкой, превращающей заурядные формы в причудливые скульптуры из сказки.

Деревья вдоль дорожек стояли, будто стражи в серебряных доспехах: ветви, утяжелённые инеем, склонялись под его невесомой, но властной тяжестью. Время от времени с них срывались крохотные кристаллики льда, падая с тихим звоном, похожим на отдалённый перезвон колокольчиков.

Солнце, едва поднявшееся над горизонтом, окрашивало снег в розовато‑золотистые тона. Лучи пробивались сквозь редкие облака, ложились на мраморные плиты, заставляя их мерцать, словно покрытые россыпью бриллиантов. В воздухе витал тонкий, пронзительный аромат мороза — свежий, чистый, почти стерильный, — и лишь изредка его разбавлял едва уловимый запах хвои от скромных еловых венков у некоторых могил.

Тишина здесь была особенной — не мёртвой, а живой, наполненной дыханием зимы. Лишь изредка её нарушал скрип снега под ногами или далёкий крик вороны, сидевшей на кресте.

— Ну, призывай! — резко оборвала эту созерцательную идиллию Авдотья, стоя в двух шагах от Вадима, засунув руки в карманы стёганого пальто.

— Как? — растерянно переспросил он, чувствуя, как неловкость сковывает движения.

— А я знама как? Я колдовка, а не некромант, — фыркнула старуха, поглядывая на него с лёгкой усмешкой. — Ты тут главный по мёртвым душам, вот и действуй.

Вадим глубоко вздохнул, пытаясь собраться. Он медленно прошёлся между рядами надгробий, разглядывая их внимательно, читая надписи. Он, чувствовал себя чрезвычайно глупа. Абсолютно не представляя, что нужно делать. Он смотрел на памятники. Некоторые из них были старинными, обросшими мхом и покрытыми трещинами времени; другие — свежими, с блестящими гранитными плитами и аккуратными цветочными композициями.

— Ну чаво там?! Давай жевей! Долго ты там будешь ими любоваться?! — нетерпеливо крикнула Авдотья Вадиму, уже переминаясь с ноги на ногу.

В полном непонимании Егоров решил, что, наверное, надо по взаимодействовать, и осторожно коснулся одного из надгробий — камень был ледяным. И ничего более Вадим не ощущал.

Егоров вспомнил, что в фильмах, для вызова мертвых обычно закрывают глаза. Прикрыв веки, парень попытался сосредоточиться. Правда на чем, он так и не понял. Он вслушивался в тишину, пытался уловить хоть малейший отголосок иного мира — шёпот, вздох, намёк на присутствие. Но вокруг было лишь безмолвие, пронизанное морозным воздухом. Вадим старался, он усиленно нахмурился. Поднес руку к виску. И вдруг до его слуха донеслось тихое, едва различимое хихиканье. Он резко открыл глаза и обернулся.