Вадим так ничего и не увидел. Он спал, и в его сне кружились всё те же снежинки — лёгкие, безобидные, белые.

Девушка медленно шла по краю проезжей части, едва различимой под толстым слоем выпавшего снега. Стояла глубокая зима — безжалостная, вьюжная, окутавшая мир белой пеленой. Метель неистовствовала: вихри снега кружились в безумном танце, забивались под одежду, слепили глаза. Ветер с пронзительным свистом проносился между домами, срывая с ветвей последние клочья снега и швыряя их в лицо. Деревья вдоль дороги стояли, словно застывшие призраки, облепленные снежной бахромой, а их тёмные силуэты размывались в белёсой круговерти.

На девушке было длинное платье в пол — непрактичное для такой погоды. Ткань, когда‑то, вероятно, нарядная, теперь выглядела потрёпанной и промокла от снега. Поверх платья она укуталась в пуховый платок — пушистый, объёмный, но уже не справлявшийся с яростью метели. Холод пробирался сквозь него, заставлял девушку ёжиться и втягивать голову в плечи.

Её волосы, тёмные и густые, были заплетены в тугую косу, но непогода сделала своё дело: несколько прядей вырвались на свободу и теперь хаотично развевались на ветру, прилипая к влажному от снега лицу.

Лицо её рассказывало печальную историю: разбитая губа припухла и кровоточила, а под правым глазом разрастался огромный фингал — тёмно‑фиолетовый, с багровыми разводами по краям. Кожа вокруг синяка была воспалённой, слегка опухшей, и даже мороз не мог скрыть этого свидетельства недавней жестокости. В глазах, полуприкрытых от летящего снега, читалась усталость — не только физическая, но и душевная, глубокая, всепоглощающая.

Рядом с тротуаром, взвизгнув тормозами, резко остановилась внушительная машина тёмного цвета — тяжёлая, с массивными колёсами и глухим, угрожающим рыком двигателя. Дверь распахнулась, и из салона вылез мужчина. Он был крупного, даже грузного телосложения: широкие плечи, толстая шея, мощные руки, обтянутые тканью охотничьего костюма из плотной камуфляжной ткани с множеством карманов и застёжек. Его фигура словно заполнила собой всё пространство вокруг, отбрасывая длинную тень на заснеженную обочину.

Лицо мужчины производило отталкивающее впечатление: грубые, будто вырубленные топором черты, низкий лоб, перебитый морщинами, тяжёлый подбородок и маленькие, глубоко посаженные глаза, сверкавшие холодным, безжалостным блеском. Толстые губы кривились в ухмылке, обнажая пожелтевшие зубы. В каждом движении читалась привычная к насилию сила — неторопливая, уверенная, пугающая.

— Садись в машину, *ука, поехали! Не стой из себя хрен знает, что! — его голос, низкий и хриплый, прорвался сквозь завывания метели, словно рычание дикого зверя.

— Нет, я не поеду! Не трогай меня, не прикасайся! — девушка отшатнулась, пытаясь отступить, но тело предательски подвело: острая боль пронзила спину и ноги, заставляя её пошатнуться. Слезы, горячие и бессильные, покатились по щекам, тут же замерзая на морозе.

Мужчина резко вышел из машины, его тяжёлые ботинки глухо стучали по утрамбованному снегу. В два шага он настиг девушку, занёс руку и с размаху ударил её по лицу — звук хлопка потонул в вое ветра, но сила удара отбросила её голову в сторону. Не дав опомниться, он схватил её за запястье железной хваткой, пальцы впились в кожу, оставляя синяки.

— Садись в машину, я сказал! — его дыхание, тёплое и зловонное, обдало её лицо.

Девушка пошатнулась, ноги подкосились. Силы иссякли — боль, холод и ужас слились в один невыносимый комок, сдавивший грудь. Она едва успела уловить движение, когда его руки, сильные и безжалостные, буквально впихнули её на заднее сиденье.

Он с хрустом врезал девушке ещё раз — на этот раз кулаком, не сдерживая силы. Голова её безвольно мотнулась в сторону, сознание померкло, и она обмякла, словно перерезанная нить, удерживавшая её в вертикальном положении.

Время словно растянулось в вязкую, тягучую массу. В беспамятстве она ощущала лишь холод — пронизывающий, всепоглощающий, — и далёкий рёв мотора, будто шум прибоя в забытом сне. Потом сквозь тьму пробились первые отголоски реальности: боль пульсировала в висках, каждый вдох отдавался колющей судорогой в рёбрах, а где‑то на периферии сознания билась мысль — «Жизнь ускользает, капля за каплей, как вода сквозь пальцы».

Дверь захлопнулась с глухим ударом, отрезая её от мира.

— Сиди тихо, тварь, — мужчина скользнул на водительское место, захлопнул свою дверь и повернул ключ в замке зажигания. Двигатель взревел, и машина рванула с места, разбрасывая снежную крошку. — А то придушу тебя прямо сейчас!

Его глаза, холодные и пустые, на мгновение встретились с её почти потухшим взглядом в зеркале заднего вида. В его взгляде не было ни капли сочувствия — только холодная, расчётливая жестокость. Машина набирала скорость, унося её прочь от последней надежды на спасение.

Удары по голове, очевидно, сделали своё дело: перед глазами плавали цветные пятна, слух то приглушался, то взрывался звоном, а тело будто принадлежало уже не ей — чужое, непослушное, окоченевшее от холода. Платье промокло насквозь, снег набился в ботинки, и даже дыхание, вырываясь изо рта, казалось ледяным осколком, ранящим горло.

«Мне нечего терять. Уж лучше так…»

Собрав остатки воли, она нащупала ручку двери. Машина мчалась на полной скорости, колёса гудели по заледенелой трассе, но внутри неё вдруг вспыхнул ясный, холодный огонь решимости. Резким движением она рванула дверь — поток ледяного ветра ворвался в салон, ослепляя, сбивая с толку. Не раздумывая, она выбросила тело наружу.

Удар о дорогу был жестоким, сокрушительным. Тело закрутилось, словно тряпичная кукла, скользя и подпрыгивая на жёстком, обледенелом асфальте. Каждая кочка, каждый выступ отзывались вспышками боли, и сознание угасло — будто огонёк от фитиля, который потушили пальцами.

В салоне машины мужчина на долю секунды оцепенел. Потом — резкий поворот руля, скрип шин, отчаянное нажатие на тормоз. Но было поздно.

Перед глазами вспыхнуло что‑то белое — мелькнуло, скользнуло под колёса. Он инстинктивно рванул руль вправо, но машина уже потеряла сцепление с дорогой. Задок занесло, автомобиль закрутило, словно юлу, и в следующее мгновение его швырнуло в кювет.

Грохот металла, хруст ломающихся веток, скрежет днища по камням — всё слилось в один оглушительный аккорд аварии. Машина, протаранив снежный вал, перевернулась на бок, затем медленно, с протяжным стоном покорёженного железа, осела в глубокий сугроб.

Тишина.

Только метель, будто равнодушный свидетель, продолжала кружить над местом происшествия, засыпая следы крови на асфальте, укрывая снегом истерзанное тело девушки, и медленно, неумолимо, заметая опрокинутую машину.

Придя в себя, мужчина глухо застонал, с трудом разлепив веки. Во рту ощущался солёный привкус крови — он резко сплюнул, и на потрёпанную панель приборов упала алая капля. С трудом повернув голову, он замер: на дороге, словно видение из забытой сказки, стоял старик.

Это был поистине необыкновенный дед — высокий, статный, с величественной осанкой. Его длинная, до пояса, борода, белоснежная, как первый снег, лежала на груди, обрамляя лицо с резкими, но благородными чертами. Густые, кустистые брови, похожие на два заснеженных холма, нависали над глубокими, пронзительно‑синими глазами, в которых таилась древняя мудрость. На нём был длинный, до пят, тулуп из короткого серого меха, перехваченный широким черным поясом. Шапка‑ушанка из того же меха и темно серые валенки, а в руках он держал посох, обычный сруб толстой ветки.

Рядом с ним, словно верные стражи, сидели две огромные собаки. Похожи на волков — но не диких, а благородных, царственных. Их густая белая шерсть переливалась в отблесках фар, а глаза светились холодным, разумным светом. Каждая линия их тел говорила о силе и грации, а ухоженная шерсть — о заботливом хозяине.

Мужчина, с трудом сдерживая приступ кашля, достал телефон. Экран моргнул, показав пустой значок сети. Он с раздражённым рыком выключил устройство и швырнул его в снег.