Спустя некоторое время они добрались до приглянувшейся Никитичны ели — высокой, стройной, с густыми ветвями, припорошёнными искрящимся снегом. Остановившись, Авдотья с облегчением сняла с плеч рюкзак, слегка поведя затекшими плечами. Распахнув его, она достала свёрток с свиными потрохами — утром специально купила их на базаре, не пожалев денег. Вадим округлил глаза и попятился от удивления назад:

— Это, что такое Никитична? – парень был настолько поражен, что это были единственные слова, которые тогда пришли ему на ум.

Авдотья молчала. Осторожно, с почти ритуальной неторопливостью, она начала доставать из рюкзака, а затем развешивать лакомые кусочки на нижних ветвях ели. Каждый кусочек располагала так, чтобы он был хорошо заметен и доступен. Движения её были точными, выверенными — видно, что дело это для неё не новое. Закончив, она отступила на шаг, окинула взглядом свою работу и удовлетворённо кивнула.

— Чаво, чаво, мороз крипчает. А мы ему подношения, что б не такой суровый был в ныняшную зиму. Понял.

Вадим только раскрыл рот, хотел, что-то сказать, но Авдотья его перебила:

— Теперьча будем ждать — приманка сделана, и лес сам распорядится дальнейшим ходом событий. — Потом чуть повысив тон добавила. — Мороз‑батюшка, прими сей дар…

Словно в ответ на её слова, морозный воздух разорвал протяжный, леденящий душу волчий вой. Звук прокатился по лесу, отражаясь от заснеженных стволов, и замер где‑то вдали. Авдотья невольно поежилась, но не сдвинулась с места. Однако Вадим явно засуетился:

— Авдотья вы чего оглохли, там волки на ваше подношение собираются, глядишь еще и мишка косолапый дар учует. А там и вовсе всё голодное зверьё с леса соберётся. Давайте как отсюда пошустрее! А? – Вадим взял Авдотью по руку и решительно силой повел ее к машине.

Та, рывком освободила руку. Остановилась нахмурилась и проговорила:

— Да погоди ты! Нельзя сейчас уходить, пока дар Мороз не принял.

— Авдотья сейчас ваш дар примут волки, а вместе с даром и меня с вами! — В голосе Вадима были слышны нотки напряжения.

Вадим заметил, как из неоткуда поднялась метель. И из сумрачной глубины леса, словно призрак, выступил огромный белый волк. Его шерсть, переливающаяся, казалась сотканной из самого снега, а глаза горели холодным голубым огнём. Он медленно приближался, оскалив клыки, и каждый шаг его звучал как приговор.

Авдотья не отвела взгляда. Её голубые глаза, полуприкрытые нависшими веками, смотрели твёрдо, бесстрашно. Вадим окаменел, так страшно как сейчас, ему было только при виде скалящихся Ырок. Егоров пожалел, что не взял с собой оружие, хотя бы нож. Но против такого огромного волка, нож был бы лишь секундной надеждой на чудо.

Краем глаза он заметил движение. Со всех сторон, из‑за дерева, выходили другие волки. Стая окружала их плотным кольцом. Тяжёлое дыхание зверей смешивалось с паром, вырывающимся из их пастей; языки свисали, глаза блестели. Воздух наполнился напряжением, словно перед грозой.

Волки тихо скулили, переступая с лапы на лапу, но не решались напасть. Они ждали знака от вожака.

Белый волк подошёл вплотную. Его ноздри трепетали, вбирая запах человека. Он обнюхал Авдотью с головы до ног, медленно обошёл вокруг, пристально глядя в глаза Вадима. Время словно остановилось.

Затем, резко вскинув морду, вожак прыгнул — но не на женщину, и не на Вадима, волк прыгнул на ель. Одним движением он сорвал с ветки кусок потрохов и, урча, принялся жадно есть.

Это был сигнал.

Один за другим волки подходили к дереву, срывали подношения и отходили в сторону. Они больше не обращали внимания на Авдотью и Вадима — их интересовала лишь еда.

Авдотья тихо выдохнула. Её подношения были приняты.

Не торопясь, стараясь не делать резких движений, она шагнула назад. Ещё один шаг. Ещё. Затем она говорящее посмотрела за застывшего, толи в страхе, толи в удивлении Вадима. И глазами показала, что бы он топал, да живее.

Стая продолжала трапезу, полностью поглощённая добычей.

Вадим развернулся и медленно, почти бесшумно, пошел прочь. Каждый шаг давался с трудом — ноги словно налились свинцом, а сердце билось так громко, что, казалось, его слышат все волки в лесу.

Но на шел. И шла она.

И лишь когда между ними и стаей выросли десятки деревьев, Авдотья позволила себе выдохнуть.

— Ну вот теперь, можно и за елкой. — Доброжелательно проговорила она.

— Авдотья, можно поподробней, что это было? — Не доброжелательно, а даже злобно проговорил Вадим, косясь на Евдокию, в ожидании объяснений.

— Ну, чего тут объяснять-то… — отмахнулась бабка словно, это было обыденное дело. — Ендо Бог Карачун, есче Дед Мороз, повелитель морозов да вьюг. Давным‑давно, когда я ещё девкой была, пришлось мне его на помощь призвать. Да так тут и остался… Потому как призвать-то его получилось, а вот отозва-а-ать — Авдотья многозначительно посмотрела на Вадима.

— Не понял… А зачем ты его звала?

— Ох, раньше-то нелюди девок в жертву приносили… Поверия было, будто ежели сосватать девку в жёны самому Морозу, то зима будет не такой лютой. Глупость несусветная, варварство! Наоборот они таким образом, есче больше нечисти плодили. Дух убиенной девушки, отмщения желал, а как мстил, то в нечисть превращался, а там такая нечисть всех подряд мужиков в лес уводила и морозила. Оттуда и имя ей Снегурочка.

Да вот так каждый год, ироды промышляли: девку к ёлке привяжут, водой обольют — мол, пусть замерзает, «невеста» зимняя…

Бабка на мгновение замолчала, вспоминая, а потом вдруг заливисто расхохоталась:

— А потом я решила, что хватит с нас этих «свадеб». Взяла, да и сама их всех к той самой ёлке пристроила — аккурат у той, где мы волков кормили. А Карачун на мой зов и отозвалси. Да и жертвоприношенцев этих, всех волкам своим скормил. С тех пор и ношу подношения, чтоб не гневался, да чтоб место это в покое держал.

— Не понял, а почему на ваш отозвался? А на их нет?

— Потому- что, не на жертву проношенную, он отозвался, а на зов о помощи. — Важно пояснила Авдотья, подняв палец вверх. — Карачун беспредела не потерпит. Лес для него, что для Лешего святое место, а тут беспредел такой уж сколько веков. Да и я тогда, уже не простая девка была, знала маленько как звать-то надо.

Вадим потупил недоумевающий взгляд на Евдокию.

— Авдотья, а эти кишки на елку мы вешали… они тогда… чьи?

— Свиные дурень! — Рявкнула бабка, сверкнув глазами. — А будешь болтать лишнее — твои будут! — Потом вздохнула, провела рукой по лбу и уже мягче добавила: — Ой, Вадим, как бабушке отдых нужен… Всё, завтра домой поедем, с ёлкой. А сегодня тут переночуем.

— Во‑первых, «тут» — это где? А во‑вторых, кто Васю покормит? Он же голодный будет!

— Во‑первых, тут неподалёку домик охотников стоит. Сейчас не сезон охоты — разве что на ёлки, так те приедут, срубят — и поминай как звали. В нём и переночуем, тепло там, печь есть. А во‑вторых… Пущай мышей ловит, раз уж ты его разбаловал этим влажным кормом! Пусть вспомнит, что он кот, а не барин.

— Айда, пока уши не отмерзли! — командовала бабка, энергично шагая вперёд и подталкивая Вадима в спину.

Они добрались до домика охотников. Ветхая избушка стояла на небольшой поляне, наполовину занесённая снегом. Снаружи она выглядела заброшенной, но, когда Авдотья толкнула скрипучую дверь, оказалось, что внутри всё не так уж плохо.

Внутри домик оказался уютным и даже каким‑то обжитым. На широких деревянных полках вдоль стен стояли припасы: сушёные грибы в холщовых мешочках, связки трав, несколько банок с вареньем, тушенка и крупа. У стены притулился старый сундук, а возле печи лежали аккуратно сложенные поленья.

Вадим облегчённо выдохнул — перспектива провести ночь в тепле вместо того, чтобы мёрзнуть в лесу, его очень обрадовала. Они быстро разожгли печь. Пламя весело заиграло, разгоняя сырость и холод, наполняя помещение сухим, приятным теплом. Вскоре закипел чайник, и они уселись за грубо сколоченный стол: выпили горячего чая с вареньем, которое Авдотья нашла среди припасов. Затем поели гречи с тушенкой. Усталость взяла своё, и, укутавшись в старые, слегка отсыревшие одеяла, они легли спать.