Лапы начали меняться следом. Мышцы вздулись буграми, проступая сквозь шерсть, суставы вывернулись. Когти удлинились до размеров охотничьих ножей, с лёгким звоном вонзаясь в промёрзшую землю. Спина зверя выгнулась дугой — позвонки проступили сквозь кожу, словно на хребте вырос ряд костяных шипов.

Шерсть начала выпадать клочьями, обнажая сероватую, покрытую странными буграми кожу. В тех местах, где шерсть ещё держалась, она теперь росла в разные стороны, торчала жёсткими пучками, будто щетина на спине дикого кабана.

Волк запрокинул чудовищную голову и издал вой — но это уже не был звериный клич. Звук напоминал смесь человеческого вопля, скрежета металла и звериного рыка, от которого закладывало уши и сводило зубы. Эхо разнеслось по лесу, заставляя снег осыпаться с ветвей.

Подул сильный ветер, который поднял снег с сугробов и закружил перед глазами браконьера. И тогда из сумрачной чащи показались первые силуэты. Сначала пара таких же белых волков — их движения были столь же неестественны, как и преображение вожака. За ними ещё двое, потом ещё… Через мгновение из‑за деревьев выступила целая стая — не менее дюжины тварей.

Их глаза горели одинаковым жёлтым огнём, а рты растягивались в синхронных оскалах, обнажая белоснежные клыки. Снег под их лапами чернел, будто выжженный, а дыхание вырывалось клубами морозного пара.

Охотник замер, чувствуя, как кровь стынет в жилах. Перед ним была уже не волчья стая — нечто древнее, чуждое, пробудившееся из забытых кошмаров. И это нечто явно не собиралось отступать.

И тут началась охота — уже на него.

От внезапного осознания, что теперь он — добыча, браконьер дёрнулся, выронил винтовку и метнулся к машине. Дверца с грохотом захлопнулась за ним, отрезая ледяной воздух и жуткие звуки леса. Внутри царила могильная тишина. На водительском сиденье всё так же неподвижно сидел Василич — его застывшие руки намертво вцепились в руль, лицо было искажено предсмертной судорогой.

Браконьер рванулся к товарищу, попытался оторвать окоченевшие пальцы от руля. Но мышцы уже одеревенели — мёртвая хватка не поддавалась. А снаружи уже слышался скрежет когтей по металлу, глухие удары в борта. Машина заходила ходуном, закачалась на рессорах, будто пыталась стряхнуть с себя невидимую тяжесть.

В панике он схватил нож. Лезвие блеснуло в тусклом свете салона. Руки дрожали, но он стиснул зубы и начал резать — методично, отчаянно, вспарывая обледеневшую кожу, перерезая сухожилия. Хруст костей, липкий холод крови на пальцах — он почти не замечал этого. Главное — освободить руль, отодвинуть тело, завести машину…

Но тут сверху раздался оглушительный грохот. Что‑то массивное обрушилось на крышу, и металл прогнулся внутрь. Браконьер вскинул голову — в сантиметрах от его лица в железо впились огромные когти. Они входили в металл так легко, словно это был мокрый песок, оставляя глубокие рваные борозды.

Сверху донёсся тот самый вой — не волчий, а нечто среднее между звериным рыком и человеческим воплем. Крыша продолжала проседать, рёбра жёсткости трещали, как сухие ветки. Волк — или то, чем он стал — методично раздирал металл, будто копал яму в рыхлой земле. Каждый удар когтей приближал конец.

Время словно замедлилось. Браконьер понял: он не успеет. Не успеет завести машину, не успеет вырваться. Оставался лишь один шанс — бежать.

Схватив вторую винтовку, он рванул ручку двери. Петли протестующе взвизгнули, но поддались. В лицо ударил ледяной воздух, наполненный запахом крови и звериного дыхания. Не раздумывая, он выскочил наружу, издав дикий, почти звериный крик.

Лес манил тёмной бездной — единственное спасение. Он рванул вперёд, не разбирая дороги, спотыкаясь о скрытые под снегом корни, падая и вновь поднимаясь. Ветви хлестали по лицу, снег забивался в ботинки, но страх гнал его вперёд, заставляя лёгкие гореть огнём.

Но стая была быстрее.

Он услышал их приближение — топот множества лап, хриплое дыхание, клацанье клыков. Оглянувшись, он увидел мерцающие жёлтые глаза, скользящие между деревьями, словно огни адского хоровода. Они окружали его, сжимая кольцо, отрезая пути к отступлению.

— Уйди, уйди!!! — его крик разорвал морозный воздух, отдаваясь эхом между безлистых деревьев. Голос срывался на хрип, в нём смешались отчаяние, ужас и бессильная ярость.

Он стрелял — раз, другой, третий… Грохот выстрелов раскатывался по лесу, вспышки озаряли снежную пелену. Но пули, словно ударяясь о невидимую стену, не причиняли волкам вреда. Они лишь слегка вздрагивали, будто от назойливого комара, а затем снова смыкали кольцо.

Стая расступилась, образуя живой коридор. В центре этого зловещего прохода медленно, с холодной расчётливостью, выступал вожак. Его глаза — два жёлтых угля — не мигая смотрели на жертву. Пасть приоткрылась, обнажая тройной ряд бритвенно‑острых клыков, между которыми капала густая, почти чёрная слюна.

Мужик орал — истошно, до разрыва связок. Тело билось в конвульсиях, пальцы вцепились в снег, пытаясь отползти, но силы уже иссякали. Каждый вдох обжигал лёгкие, каждый выдох превращался в белый клубок пара, тут же рассеивающийся в ледяном воздухе. Он понимал: это конец. Осознание пришло холодно и отчётливо, как лезвие ножа между рёбер.

— Нет, уйди, не надо! Не надо!! — вопль вырвался из груди, словно последний крик раненого зверя. Он уже не умолял — он кричал в пустоту, в лицо неизбежности.

Волчья пасть раскрылась шире, превращаясь в бездонную чёрную пропасть.

Время остановилось. В глазах потемнело. Последнее, что он почувствовал — ледяное прикосновение и глухой рык, раздавшийся где‑то внутри его собственной головы.

Вадим аккуратно распаковывал конвектор, бережно снимая защитную плёнку и проверяя комплектность. В воздухе ещё держался лёгкий запах свежего пластика, но он ничуть не раздражал — напротив, добавлял ощущение новизны и начала чего‑то приятного.

Он устанавливал прибор с неторопливой сосредоточенностью человека, который наконец‑то обрёл личное пространство. Больше не нужно было прислушиваться к ночному храпу соседки, не придётся вздрагивать от каждого переворачивания на другой бок. Теперь у него — своя комнатушка, свой уголок, где можно спать, работать, мечтать без помех. Эта мысль согревала даже сильнее, чем будущий поток тёплого воздуха от конвектора.

Рядом, на старом деревянном табурете, расположился кот. Черный, с выразительными голубыми глазами, он наблюдал за действиями парня с мудрым, чуть снисходительным видом. Его хвост лениво покачивался, а взгляд то и дело скользил от конвектора к Вадиму.

Кот явно прикидывал: если на веранде станет теплее, чем в его привычном месте у печки в гостиной, то придётся пересмотреть место своей дислокации. Где комфортнее там и кот.

Вадим взялся за инструмент, чувствуя, как внутри разливается тихое, почти забытое ощущение домашнего счастья. Всё складывалось так, как и должно было быть.

Дверь тихо скрипнула и распахнулась, впуская на веранду поток прохладного воздуха и… Степаниду. Она появилась на пороге с той неподражаемой основательностью, которая была ей присуща: в тёплом вязаном жакете, с аккуратно уложенными седыми волосами и с выражением живого интереса на добром, чуть морщинистом лице.

— Ну что, мялок, устраиваешьси? — её голос звучал тепло и участливо, словно она не просто зашла в гости, а уже знала обо всех заботах Вадима и готова была помочь.

— Потихоньку, — ответил он, откладывая отвёртку и выпрямляясь. — Вот конвектор ставлю, чтобы зимой не мёрзнуть.

Степанида переступила порог, аккуратно прикрыв за собой дверь, и окинула взглядом помещение — не с любопытством праздного человека, а с внимательным интересом того, кто действительно хочет понять, как идут дела.

— Ну, я проведать пришла, да новость принесла, — сказала она.

Вадим невольно улыбнулся. Его всегда удивляло, как Степанида умудрялась узнавать всё раньше всех. Казалось, у неё был свой невидимый радиоканал, по которому стекалась самая свежая информация со всей деревни. Она могла рассказать о переезде соседей, грядущем ремонте в доме или неожиданном визите проверяющих ещё до того, как об этом начинали говорить в очередях у магазина.