— А, хрен тебя знает! Ладно, давай заедем кое‑куды. Может, там чего найдём про некромантию-то. А то у тебя теория хромает, а практика… — она покосилась на Вадима, — пока что на ощупь.

Авдотья уверенно завела машину. Двигатель заурчал, согревая салон.

Они тронулись в путь. Вадим смотрел, как за стеклом тает силуэт кладбища, а впереди вырастает деревня, полная огней и жизни.

Поздний зимний вечер сгустил краски до сумеречной синевы. Дорога, припорошённая свежим снегом, едва угадывалась в свете фар — только две светлые полосы, убегающие вдаль. Авдотья вела «Жигули» предельно осторожно: под снежной пеленой могла скрываться коварная наледь. Вадим, сидевший рядом, то и дело поглядывал на термометр — минус 12, и ветер усиливался.

Тишину разорвал рёв мотора. Из‑за поворота, словно вырвавшись из темноты, вылетела «буханка». Она неслась с такой скоростью, что снег взметался за ней белым шлейфом. В одно мгновение фургон выскочил на встречную полосу — прямо на траекторию Авдотьи.

Та резко надавила на тормоз, вывернула руль. Машина заскользила, колёса прочертили на снегу дугу, но она удержала управление. В свете фар мелькнуло лицо мужчины за рулём «буханки» — лет 40-ка, с напряжённо сжатыми губами. Рядом — женщина лет 60-ти с удивленно распахнутыми глазами.

И тут Авдотья совершила немыслимое: вместо неминуемого съезда в кювет — молниеносный манёвр. «Жигуль», едва не задев сугроб, плавно съехал на обочину и замер, слегка накренившись.

Вадим выдохнул, провёл рукой по лицу:

«Ну и дела… А Евдокия не промах!» Вадим гневно выругался, обернулся, однако «Буханка» быстро растворилась вдали. Он посмотрел на Авдотью, та на секунду замерев, разрознилась шквалом таких бранных слов, что у Вадима невольно покраснели уши.

В деревенской избе, не могла найти себе места, сорокалетняя женщина по имени Гузель. Плотного телосложения, со светло- карими глазами и рыжими волосами, такой оттенок она получила после неудачного обесцвечивания белой краской. Она была одета в бархатный халат на молнии с цветочным узором.

Взгляд то и дело скользил к часам на стене — стрелки будто застыли, но в то же время бежали слишком быстро. Она металась между столом и окном, то останавливаясь, то снова принимаясь ходить из угла в угол. То садилась на край дивана, то вскакивала, нервно сжимая и разминая руки. Ладони были влажными, а в груди нарастала тупая, давящая тревога. Её пальцы, сами тянулись ко рту — она грызла ногти, обрывая заусеницы, царапая кожу до красноты. Каждый укус сопровождался тихим, почти незаметным всхлипом.

В комнате было тихо, только скрип половиц под её шагами и прерывистое дыхание нарушали эту тишину. Она пыталась сосредоточиться, найти хоть какую‑то мысль, способную успокоить, но в голове крутился лишь один вопрос: «Что теперь будет?»

Гузель и Алан не были официально женаты, но согласно местным обычаям провели традиционный обряд, скрепляющий их союз. Алан не был красавцем: невысокий, лысый с выпученными болезненно-красными глазами. С самого начала их отношения складывались непросто: поскольку Алан отличался вспыльчивым характером и поднимал на Гузель руку.

Несмотря на жестокость мужа, Гузель нередко винила в происходящем себя — ей казалось, что она «заслуживает» такого обращения из‑за своего «длинного языка». В браке родились двое «особенных» детей, которых супруги отправили на воспитание к матери Гузель. Официальным объяснением стало стремление обеспечить семью — оба утверждали, что заняты на заработках. Однако, на самом деле заниматься воспитанием не было желания ни у одного, ни у другой.

Со временем Гузель почти привыкла к регулярным избиениям. В её сознании сложилась парадоксальная картина: она даже начала находить в этом некое извращённое удовлетворение, порой думая, что «аж шкура чешется» от ожидания очередной вспышки гнева.

Ситуация резко ухудшилась, когда Алан начал употреблять запрещенные вещества. Жизнь Гузель превратилась в настоящий ад. Пытаясь спасти отношения и оградить мужа от «внешних раздражителей», они решили уехать на заработки в какую-нибудь глушь.

На новом месте Алана назначили начальником на объекте, а Гузель стала рядовой работницей.

По работе Гузель и других сотрудников расселили по рабочим домам. Её соседкой оказалась Светлана — энергичная женщина шестидесяти трёх лет, которая словно не знала усталости. Несмотря на возраст, она держалась бодро, с живым интересом вникала во всё происходящее и умела расположить к себе людей открытой улыбкой и прямым, честным взглядом. В её движениях чувствовалась собранность, а в разговорах — здравый смысл и жизненный опыт, накопленный за долгие годы.

Со временем Гузель узнала историю Светланы. Оказалось, что соседка уже много лет упорно копила деньги — откладывала каждую свободную копейку, скрупулёзно ведя учёт доходов и расходов. Её заветной мечтой был собственный дом, где могли бы жить её дочь, зять и внуки.

Гузель знала об этих накоплениях не понаслышке. Более того, у неё оказался доступ к банковской карте Светланы. Всё сложилось почти случайно: Светлана, честно признавая, что плохо разбирается в современных технологиях. Однажды она обратилась к Гузель с просьбой помочь с переводами денег дочери. Мобильный банк казался ей запутанным лабиринтом, а операции с картой — чем‑то сложным и пугающим. По простоте душевной она решила, что проще доверить это дело соседке, с которой успела наладить доверительные отношения. Гузель, в свою очередь, не стала отказываться — так между женщинами установилась своеобразная связь, где одна делилась сокровенной мечтой, а другая получала доступ к её финансовым тайнам.

Так в руках Гузель оказалась возможность распоряжаться сбережениями Светланы — и это стало для неё роковым испытанием, которое она не сумела выдержать.

В голове Гузель и Алана постепенно оформился чудовищный замысел. Они решили не просто обокрасть Светлану, но и навсегда устранить её, чтобы исключить любую угрозу разоблачения. План продумывался с леденящей душу расчётливостью: каждый шаг взвешивался, каждая деталь прорабатывалась, словно речь шла не о человеческой жизни, а о рутинной рабочей задаче.

Их действия отличались пугающей хладнокровностью. Они методично выстраивали цепочку событий, предугадывая возможные риски и заранее готовя оправдания. В этом процессе не было места сомнениям или угрызениям совести — лишь холодный расчёт и одержимость идеей лёгкой наживы. То, что для Светланы было плодом многолетних усилий и воплощением мечты о семейном счастье, для Гузель и Алана превратилось в объект преступного замысла, который они были готовы реализовать любой ценой.

Вечерняя улица проплывала за окном размытыми огнями. Света вдруг осознала, что они давно миновали нужный поворот.

— А куда мы едем?! — её голос дрогнул. — Ты куда так летишь? Останови машину! Мы объект проехали!

Мужчина, не глядя на неё, лишь криво усмехнулся:

— Мы на другой объект едем.

— Какой другой объект?! — паника нарастала, сердце колотилось где‑то в горле. — Ты куда меня везёшь?!

— Ща, Свет, погоди, приедем.

— Останови! — она в отчаянии ударила его по руке, чувствуя, как внутри всё сжимается от страха. — Тормози! Ты куда меня везёшь?!

Автомобиль резко вильнул, затем начал сбавлять скорость. Мужчина свернул в тёмный переулок, заехал в узкий проезд между деревьями и заглушил двигатель.

Тишина. Только их прерывистое дыхание.

— Зачем ты меня сюда привёз?! — в её голосе звучала не только злость, но и страх.

Нож появился внезапно — лезвие сверкнуло, будто ледяная молния, разорвавшая сумрак. Женщина не стала ждать. Инстинкт сработал быстрее мысли: она рванула ручку двери, вывалилась наружу и бросилась прочь.

Снег оказался предательски глубоким. Каждый шаг требовал усилий — ноги проваливались, снег налипал на обувь, замедляя бег. Она чувствовала, как страх сковывает движения, но продолжала бежать, пока не споткнулась. Падение было резким — она уткнулась лицом в снежный сугроб, на мгновение потеряв ориентацию.