С трудом открыв дверь, он вывалился из покорёженной машины. Ноги подкашивались, в голове стучало, но он упрямо побрёл к старику, оставляя за собой кровавые следы на снегу.

— Эй, старик! — он снова сплюнул кровь, голос звучал хрипло и злобно. — Че стоишь, пялишься?

Дед не ответил. Его глаза, холодные и проницательные, словно видели насквозь всю суть мужчины.

— Ты че, старый?! — мужчина сжал окровавленные кулаки, пытаясь придать себе угрожающий вид. — Вызывай скорую, ты глухой, что ли? А не то я тебе сейчас уши враз почищу!

В тот же миг собаки синхронно приподнялись, оскалились, обнажая ряд белоснежных, острых как бритва зубов. Низкий, утробный рык раздался в морозном воздухе, заставляя мужчину невольно отступить.

— Тихо, тихо… — он выставил вперёд дрожащие руки, голос дрогнул. — Угомони собак, старик! Помоги, а? Ну сжалься, окажи первую помощь…

Дед медленно, словно взвешивая каждое движение, посмотрел на мужчину. В его взгляде не было ни страха, ни гнева — лишь спокойное, почти печальное понимание. Затем, не проронив ни слова, он развернулся и неспешно направился к девушке, лежащей на обочине. Собаки остались на месте, не сводя с мужчины пристальных, леденящих взгляд глаз, будто охраняя невидимую границу.

— Эй, ты чё, ты куда?! — хрипло выкрикнул мужчина, рванувшись вперёд.

Но едва он сделал шаг, псы мгновенно вытянулись в струну, оскалившись. Их рык, низкий и вибрирующий, прокатился по заснеженной дороге. А следом — словно эхо — со всех сторон раздалось такое же утробное рычание.

Мужчина замер, испуганно крутя головой. Взгляд метался по белому мареву метели, пытаясь выхватить очертания невидимых угроз. И вдруг — из вихря снега, словно призраки, проступили силуэты. Одна за другой, из белой пелены выступали фигуры: огромные белые псы, стройные, мощные, с горящими глазами и пастями, приоткрытыми в безмолвном рыке. Они окружали его кольцом, медленно сужая круг, и в их движениях не было ни суеты, ни агрессии — лишь холодная, расчётливая решимость.

— Чё‑то я не понял, дед… А ты кто? Отзови своих собак! — голос мужчины дрогнул, в нём прорезались панические нотки.

Дед не обернулся. Он уже подошёл к девушке, безжизненно распростёртой на обледенелой дороге. Её лицо, застыло искажённое болью и увечьями, казалось маской страдания: разбитая губа, огромный синяк под глазом, ссадины, запекшаяся кровь на щеках. Снег, падающий на её волосы, уже начал припорашивать их, словно пытаясь укрыть от жестокого мира.

Дед медленно наклонился, провёл ладонью над её лицом — едва заметное движение. И вдруг девушка резко в последний раз вздохнула и замерла. Глаза ее распахнулись. Холодные и прекрасные, они открылись, остались в таком положении на пять секунд, а потом снова закрылись, словно погрузившись в прекрасный сон. Затем дед свистнул — звук, чистый и пронзительный, разрезал вой метели.

Из леса, сквозь снежную завесу, выплыли сани. Не обычные — словно сотканные из лунного света и инея. Их гладкие бока мерцали, будто покрыты инеем, а резные узоры на бортах напоминали застывшие вихри метели. Сани тянули не лошади — волки. Огромные, белоснежные, с глазами, горящими как два холодных огонька. Их мускулы перекатывались под густой шерстью, дыхание вырывалось белыми клубами, а лапы едва касались снега, будто они скользили над ним, не оставляя следов.

Дед бережно поднял девушку — легко, словно она была ребёнком, — и уложил на мягкие меховые покрывала в санях. Её голова безвольно склонилась, но в этот миг по лицу деда пробежала тень — не жалость, а скорее древняя, неизбывная печаль.

Затем он медленно развернулся к мужчине. Взгляд его по-прежнему был спокойный. Он поднял руку — не резко, не угрожающе, а с достоинством, словно отдавая приказ, который не подлежит обсуждению.

И в тот же миг стая бросилась вперёд.

Псы двигались синхронно, как единое целое. Их зубы впивались в плоть, когти разрывали одежду, а рычание слилось в один оглушительный хор. Мужчина закричал — крик оборвался хрипом, затем бульканьем. Он рухнул на колени, пытаясь отбиться, но стая уже сомкнула кольцо, превращая его тело в кровавую массу.

Метель усилилась, словно сама природа стремилась скрыть происходящее. Снежные вихри кружились всё быстрее, стирая границы между землёй и небом, между жизнью и смертью.

А дед, последний раз взглянув на место расправы, повернулся к саням. Волки тихо рыкнули, готовые к движению. Сани плавно тронулись с места, растворяясь в белой пелене, унося с собой девушку — и тайну, которую метель навсегда скроет под своим покровом.

В глухом охотничьем доме, царила гнетущая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в печи и порывистым воем ветра за стенами. Полутёмное помещение пропахло дымом, кожей и крепким мужским потом. В углу громоздились ружья и охотничьи снасти, на стенах висели выцветшие трофеи — головы кабанов и лосей с остекленевшими глазами.

За грубо сколоченным столом сидели двое. Оба — коренастые, с обветренными лицами, в тяжёлых тулупах, давно не знавших стирки. На столе — бутылка самогона, гранёные стаканы, недоеденный хлеб да солёные огурцы в банке.

— Ну, и где он? — наконец прорычал первый, с рыжей щетиной и кривым шрамом через всю щёку. Голос его звучал глухо, будто из глубины колодца.

Второй, постарше, с седыми висками и тяжёлым взглядом, лишь хмыкнул, провёл ладонью по небритому подбородку.

— Обещал нам бабу привезти, поразвлечься, — продолжил первый, раздражённо цокнув языком. Он схватил со стола охотничий нож — длинный, с зазубринами у острия — и с силой вонзил его в деревянную лавку. Лезвие вошло с глухим стуком, заставив стол дрогнуть. — Вот ведь гнида…да Василич?!

— Ой, да поди сам эту клушу деревенскую уже обрабатывает, — лениво протянул второй, наливая себе ещё самогона. Стакан чуть дрогнул в его крупной ладони. — Знаем мы его повадки.

Первый резко выдернул нож, провёл пальцем по лезвию, будто проверяя остроту. В глазах его вспыхнул недобрый огонь.

— От, мля… Дак нахера мы тогда яму в такой мороз копали, а? — он ударил кулаком по столу, и стаканы звякнули. — Прибью гада.

—Да, надо объяснить ему, как товарищей подводить. — отозвался Василич.

За окном метель разыгралась не на шутку — снег бил в ставни, словно пытался ворваться внутрь, а ветер выводил протяжные, почти человеческие стоны. В печи треснуло полено, выбросив сноп искр, и тени на стенах вздрогнули, будто ожившие чудовища.

— Подъем! — рявкнула Авдотья прямо над ухом Вадима. — Собирайся!

— Куда? — пробормотал Вадим, едва разлепив глаза. Сон ещё туманом окутывал сознание, и смысл слов доходил с трудом.

— За кудыкину гору, — невозмутимо отозвалась бабка, ловко орудуя в углу веранды. Там, в противоположном от самодельной комнаты Вадима конце, в беспорядке громоздились инструменты.

Вадим провёл рукой по лицу, пытаясь стряхнуть остатки сна.

— Поедем в лес, — продолжила Авдотья, выуживая из груды железа внушительный топор. — За ёлкой.

«Ну конечно, — мысленно вздохнул Вадим. — Канун Нового года. Пора наряжать ёлку».

Он поднялся с постели и невольно поежился. В комнате было непривычно прохладно — обычно конвектор держал тепло куда дольше. «Сквозняк, что ли, пробрался сквозь старые рамы»? — пробежала мысль у Вадима.

Через пару часов они уже подъезжали к опушке леса. Авдотья ловко выскользнула из машины, захватив с собой старый потрепанный рюкзак. Она подтянула потуже тёплый платок и окинула взглядом заснеженные деревья. Её глаза, обычно строгие и чуть прищуренные, сейчас светились каким‑то особенным, почти детским восторгом.

— Ну, — хлопнула она в ладоши, поднимая вихрь снежной пыли, — за дело!

Авдотья Никитична уверенно шагала сквозь заснеженный лес, ловко прокладывая путь среди высоких сугробов. Морозный воздух румянил щёки, а каждое её движение сопровождалось мягким хрустом снега под валенками. На ней была стёганая куртка, изрядно потрёпанная годами, но всё ещё тёплая, массивные валенки, надёжно укрывающие ноги от стужи, и пуховый платок — белоснежный, словно первый снег, — которым она плотно обмотала голову и плечи. Концы платка были заботливо завязаны на талии, защищая от пронизывающего ветра.