В дальнем углу, рядом с духовой печкой, мерцал тусклый свет. Он выхватывал из полумрака фигуру маленькой старушки. Она сидела, сгорбившись, на низенькой скамье, и в её кривых пальцах медленно крутилась нить. Лицо её, изборождённое глубокими морщинами, казалось вылепленным из воска — бледное, почти прозрачное, с пронзительными, неестественно яркими глазами. Длинные черные волосы, спутанными прядями падающие на плечи, местами слиплись от времени. На ней было старое, выцветшее платье, залатанное грубыми стежками, а на коленях лежал клубок тёмной пряжи, будто сотканной из самой тьмы. Из-под платья торчали маленькие куриные ножки, то и дело цокая коготками от раздражения.

— Чего опять припёрлась? — голос её прозвучал резко, как треск сухого сучка, но в нём не было злости — лишь усталая раздражённость человека, которого слишком часто тревожат по пустякам.

— За книгой. Я помню, что у Ляпы была книга по некромантии, — тихо, но твёрдо произнесла Авдотья.

— Была, — коротко бросила старушка, не отрывая взгляда от нити в своих руках. Её пальцы продолжали методично крутить клубок, будто она вязала не полотно, а саму судьбу. — Тут тебе не библиотека! — проскрипела кикимора, и в её голосе прозвучала едкая насмешка.

Не дожидаясь ответа, она пружинисто подскочила к печи. Движения её были удивительно ловкими для столь неказистой на вид старушки: ни секунды промедления, ни одного лишнего жеста. На печи тихо побулькивал чайник, рядом на крючках висели холщовые мешочки с травами. Кикимора ловко подцепила один, развязала узелок и, прищурившись, высыпала горсть сухих листьев в кипящую воду. Воздух тут же наполнился терпким ароматом трав.

Авдотья, стоявшая у двери, молча достала из кармана мятные карамельки и бросила их кикиморе. Конфетки звонко раскатились по полу.

Мара метнула на них быстрый взгляд — сначала недоверчивый, потом заинтересованный. В следующее мгновение она уже шустро, словно юркая обезьянка, скользнула по полу на своих куриных ножках, собрала карамельки и деловито спрятала в карман. Одну вытащила, внимательно рассмотрела, будто оценивая её ценность, затем аккуратно развернула обёртку. На лице её расцвело выражение абсолютного удовлетворения, и конфетка отправилась в рот.

Не теряя ни секунды, кикимора резко вскочила и направилась к книжному шкафу. Тот выглядел поистине впечатляюще — настоящий осколок ушедшей эпохи. Массивные резные дверцы, потемневшее от времени дерево, едва уловимая патина старины.

За стёклами теснились старинные книги — множество томов в кожаных переплётах, украшенных золотым тиснением. Переплёты были разных цветов, но оттенки казались приглушёнными, словно покрытыми лёгким налётом времени. То ли это была вековая пыль, бережно оседавшая на корешках, то ли изначальный замысел мастера, задумавшего создать не яркую, кричащую коллекцию, а сдержанное собрание мудрости, проверенной веками.

Каждая книга выглядела как сокровище: потёртые уголки, слегка выцветшие надписи, плотные страницы, хранящие в себе тайны давно минувших дней. Шкаф словно дышал историей — молчаливый свидетель множества поколений, бережно хранивший знания, которые могли бы исчезнуть, если бы не его надёжные полки.

Кикимора пружинисто вскочила на массивный книжный шкаф — движения её были удивительно ловкими, почти акробатическими. Не теряя ни секунды, она принялась рыскать среди потрёпанных томов, проводя кривыми пальцами по корешкам, словно считывала невидимые надписи. Её глаза, острые и блестящие, внимательно скользили по рядам книг, пока наконец не остановились на искомом.

С торжествующим писком она ухватила нужный том и выдернула его. Книга упала на пол с гулким, внушительным стуком, от которого вздрогнули даже пыльные паутинки в углах.

Авдотья невольно наклонилась, чтобы рассмотреть находку. Перед ней лежала массивная книга в чёрном кожаном переплёте. Но кожа была не гладкая, а будто сотканная из лоскутов — неровная, с грубыми швами, словно сшитая из кусков разных шкур. В самом центре переплета, зашитый толстыми вощёными нитками, зиял… глаз. Настоящий человеческий глаз, застывший под закрытым веком.

Кикимора, не обращая больше внимания на книгу, ловко спрыгнула со шкафа и направилась к печи, шурша подолом своей бесформенной юбки.

Авдотья, с трудом оторвав взгляд от жуткого «украшения» книги, подняла том с пола. Кожа под пальцами оказалась холодной и слегка липковатой, будто книга хранила в себе чьё‑то невысказанное отчаяние. Она осторожно положила её на стол, стараясь не касаться глаза.

— Принеси свечу, — обратилась она к Вадиму, голос её прозвучал чуть тише, чем обычно.

Вадим, стоявший чуть поодаль, вздрогнул от неожиданности. Он медленно подошёл к подоконнику, взял дрожащими пальцами тонкую восковую свечу и направился к столу. Когда он приблизился, его взгляд невольно упал на книгу.

И тут он замер.

Глаз… двигался.

Зрачок под полуприкрытым веком медленно, почти незаметно, перемещался из стороны в сторону, словно пытался сфокусироваться на чём‑то далёком, невидимом для человеческих глаз. Веко подрагивало, будто вот‑вот поднимется, обнажив всю глубину этого жуткого ока.

Вадим почувствовал, как по спине пробежал ледяной озноб. Он хотел отступить, но ноги словно приросли к полу. Всё, что он мог — смотреть, как зрачок продолжает свой бесконечный путь по мутной радужке, будто ищет его душу.

Чайник на печи зашумел, издавая размеренное, убаюкивающее бульканье, и из‑под крышки вырвался густой пар, наполнив избу влажным, душистым туманом. Кикимора, не теряя ни секунды, ловко подскочила к полке, где в ряд выстроились глиняные кружки. Движения её были стремительными, почти танцевальными: пальцы с кривыми ногтями ловко подхватили три чашки, и вот уже в них с тихим плеском полился горячий отвар.

Аромат разнёсся по комнате мгновенно — густой, обволакивающий, словно тёплое одеяло. В нём сплетались десятки оттенков: пряная корица, тягучий мёд, сочная малина и ещё что‑то неуловимое, сладкое, будто капля летнего солнца, сохранённая в каждой травинке. Запах проникал в самые дальние уголки избы, оседал на одежде, на волосах, наполнял лёгкие, заставляя на мгновение забыть обо всех тревогах.

Вадим, который ещё недавно дрожал от холода после блужданий по кладбищу, почувствовал, как по телу разливается блаженное тепло. Он едва сдерживал счастливый вздох — настолько остро ощутил контраст между недавним пронизывающим холодом и этим внезапным, почти сказочным уютом. Когда кикимора молча поставила перед ним кружку, он едва не заскулил от благодарности, но вовремя сдержался, лишь сглотнул и осторожно обхватил чашку ладонями, впитывая тепло.

Кикимора не утруждала себя любезностями — просто налила отвар, подхватила свою кружку и уселась прямо на край стола рядом с зловещей книгой, скрестив тощие ноги. Её глаза, блестящие и настороженные, то и дело косились на зашитый глаз на переплёте, будто она ждала от него подвоха.

Авдотья и Вадим последовали её примеру. Авдотья села молча, лишь слегка кивнула, принимая напиток, а Вадим осторожно пригубил отвар. И тут же замер.

Вкус оказался невероятным.

Он закрыл глаза, пытаясь уловить все оттенки. Каждая нотка отвара звучала чётко, но вместе они сливались в гармоничную мелодию, от которой на душе становилось легко и спокойно. Тепло медленно разлилось по груди, опустилось к животу, проникло в кончики пальцев. Напряжение, сковывавшее тело после всех пережитых ужасов, начало таять, словно лёд под весенним солнцем.

Он сделал ещё один глоток, уже медленнее, наслаждаясь каждым мгновением. В этот момент, в этой старой избе, где пахло травами и тайной, а за окном царила непроглядная ночь, мир вдруг показался чуть более приятным.

Авдотья не сводила взгляда с книги. Её пальцы, будто против воли, то приближались к переплёту, то отступали — словно она пыталась нащупать невидимую границу, за которой начиналась опасная магия. Чёрная кожа под её ладонями казалась живой: чуть пульсировала, будто дышала, а зашитый глаз подрагивал, словно пытался приоткрыть веки.