— Да.

— Не доказательство истинности.

— Просто ваш выбор. Сейчас. И только если вы этого хотите.

Я наклонилась первой.

Поцелуй вышел коротким. Не торжественным, не исцеляющим, не тем, что в один миг отменяет кровь, суд и чужие преступления. Просто теплым. Настоящим. Слишком тихим для всего, что уже случилось между нами, и слишком сильным для моей попытки считать его мелочью.

Аскольд не потянул меня к себе.

Не удержал.

Только ответил так осторожно, будто я была не слабой, а важной.

Я отстранилась первой.

Запястье горело, но не от боли.

Мы смотрели друг на друга в маленькой комнате городового дозора, и я впервые не хотела сразу ставить стену обратно. Не потому, что доверяла полностью. Не потому, что забыла, кем он был в начале. А потому, что сегодня он не потребовал, не взял, не назвал мое сомнение глупостью.

Он дал мне место выбрать.

Милорад громко поставил перо в чернильницу.

— Я стар, но не слеп. Когда закончите менять политическую обстановку в комнате, сообщаю: слепок с бумаги готов.

Я закрыла глаза.

— Милорад.

— Я пишу, я не здесь, — напомнил он. — Но слух у меня, к сожалению, остался.

Аскольд медленно поднялся. На этот раз без резкого движения, за что я мысленно поблагодарила Раданy.

Тихон открыл дверь после короткого стука. На пороге стоял молодой дозорный, весь в снегу.

— Старший Силан велел передать. Мальчика Фрола записали. И еще... у ворот Черного моста нашли следы белых дорожных фонарей. Такие ставят на сани дома Морозных.

Милорад поднял голову.

— Свежие?

— Ночные. Снег их почти забил, но под навесом остались отпечатки полозьев. А у крепостных ворот уже проверили: ночью сани Морозных выходили из Воронцова двора. Вернулись перед рассветным судом.

В комнате стало тихо.

Я медленно повернулась к Аскольду.

В его лице не было удивления. Было подтверждение худшей догадки.

— Значит, Ладислава была в городе той ночью, когда Жарин перестал говорить, — сказала я.

Милорад аккуратно сложил слепок с найденной записки.

— И теперь у нас есть вопрос, который нельзя задать мягко.

— Какой? — спросил Тихон.

Я посмотрела на строку, переписанную с бумаги из свечи.

Ключ у Морозной.

— Почему женщина, которую готовили на место жены генерала, оказалась рядом с ключом Ладожских и мертвым интендантом.

Глава 14. Ключ у Морозной

Крепость к вечеру выглядела так, будто ее не осаждали, а убедили сомневаться в самой себе.

У ворот стояли не только воронцовские стражники. Рядом с ними переминались люди Высокой канцелярии, двое городовых дозорных, несколько советных писарей и посыльный от полковника Драгунова. На снегу смешались следы сапог, полозьев и лошадиных копыт. Синие фонари над аркой горели ровно, но даже их свет казался настороженным.

Мы въехали через нижние ворота без гербовых знаков, с новым слепком бумаги из свечи, с показаниями мальчика Фрола, с городским протоколом и вопросом, который мог расколоть весь красивый порядок Кленецкого.

Ключ у Морозной.

Я повторяла эти три слова про себя всю дорогу от Черного моста.

Не потому, что они давали ответ. Они, наоборот, открывали слишком много новых ходов. Что именно называл ключом Жарин? Настоящий малый ключ Ладожских, который попал в мой мир? Часть старого замка? Человека, способного открыть договорное хранилище? Или это была последняя попытка мертвого интенданта указать на ту, кого теперь готовили на мое место?

Ладислава Морозная была не глупой злодейкой из слухов.

Это я поняла еще в галерее, когда она в двух фразах сумела и унизить, и проверить, и оставить себе место для отступления. Такие люди редко пачкают руки в крови сами. Но они могут стоять рядом с теми, кто пачкает, если считают, что цель достаточно важна.

А цель у нее была.

Аскольд. Дом Воронцов. Северное крыло. Свое место при власти, которое ей уже почти пообещали.

Я сидела в санях молча. Место рядом пустовало: Аскольд опять ехал верхом, несмотря на рану и свежую повязку. Радана, если бы была здесь, уже сказала бы все, что думает о мужчинах, которые путают стойкость с упрямой медленной гибелью. Но Радана осталась в лечебном крыле со Светозаром, и теперь следить за кровью на его плече приходилось мне.

Неприятное открытие: я следила.

Каждый раз, когда его плащ чуть смещался и темная ткань у плеча казалась влажнее, чем минуту назад, во мне поднималось раздражение. На него. На себя. На то, что после короткого поцелуя в городской комнате мне стало сложнее делать вид, будто он просто опасный союзник.

Поцелуй не отменил ничего.

Не стер разводную грамоту. Не вернул ему знак командования. Не сделал меня его истинной в том смысле, в каком это слово любили использовать люди, которым было удобно решать за женщин. Но он оставил после себя тихое, упрямое знание: я хотела этого сама.

И именно поэтому сейчас было так трудно.

У нижнего входа нас встретил Тихон. Он выглядел так, будто за последние часы успел состариться на несколько лет, хотя держался все так же прямо.

— Светозар жив? — спросила я, едва ступив на снег.

— Жив, госпожа. Госпожа Радана сняла еще один тонкий слой печати, но говорить ему все равно нельзя. Князь Буревой сидит у дверей лечебного крыла и угрожает всем, кто подходит без его разрешения.

— Угрожает чем?

— В основном собой.

Милорад, спустившийся следом из саней, устало сказал:

— Князь Буревой как правовой инструмент груб, но эффективен.

Аскольд спешился. На этот раз не так легко, как обычно. На миг он задержался рукой на седле, и я уже сделала шаг вперед, но он выпрямился раньше, чем помощь стала очевидной.

Я остановилась.

Он заметил.

— Я стою, — сказал он тихо.

— Плохо, но стоите.

— Это уже звучало сегодня.

— Значит, проблема повторяется.

Тихон посмотрел в сторону, Милорад с большим интересом открыл папку, хотя в ней сейчас не могло появиться ничего нового.

Аскольд почти незаметно выдохнул.

— Сначала лечебное крыло. Потом Морозная.

— Нет, — сказала я.

Он посмотрел на меня.

— Почему?

— Потому что, пока мы будем проверять Светозара, Ладиславу успеют подготовить. Или вывести. Или убедить, что ей безопаснее говорить только с Кленецким. Мы должны прийти к ней сейчас, пока она еще не знает, что именно нашли в свечи.

— Она могла уже узнать.

— Тогда тем более.

Милорад закрыл папку.

— Госпожа Воронец права. Новости из нижнего города еще не должны были попасть в восточное крыло полностью. Но слово “Жарин” уже ползет по коридорам. Через час у леди Морозной будет готовая версия.

Аскольд посмотрел на Тихона.

— Ладислава в гостевых покоях?

— Да. Ее сани в конюшенном дворе. Кучер тоже на месте. Но ночью они действительно выходили из крепости. Конюший подтвердил под запись: белые фонари, морозный узор на стекле, двое сопровождающих. Вернулись перед рассветным судом.

— Кто подписал выезд?

Тихон сжал губы.

— Распоряжение Высокой канцелярии. Миронег Глебов.

Имя легло рядом с запиской Жарина так точно, что стало почти холодно.

Глебов видел остаток.

Голос вежливый.

Сапог со скрипом.

Сани Морозных у Черного моста.

— Идем, — сказала я.

Аскольд не стал спорить.

Восточное крыло дома Воронцов было тише остальных.

Здесь не пахло лечебными травами, как у комнат Светозара, не слышались голоса советников, не стучали сапоги стражи. Только мягкие ковры, серебряные светильники, закрытые двери и осторожные слуги, которые исчезали из коридора еще до того, как мы успевали их спросить.

У покоев Ладиславы стояла ее служанка. Светловолосая женщина с тонким лицом и безупречной осанкой. Увидев Аскольда, она поклонилась, но не отошла.

— Леди Морозная отдыхает после суда.

Я остановилась перед ней.